Не уходи

– Ты не можешь так поступить. – Могу, – Юнги пытается звучать уверенно. И он также пытается спокойно пройти мимо Намджуна на кухню, сварить себе кофе, вернуться в комнату и начать выполнять очередной заказ. Потому что Юнги и без Намджуна знает о рисках, знает о последствиях, знает, чем это чревато. Юнги и без Намджуна погряз в сомнениях, сожалениях, отчаянии и боли. И ему нужна поддержка, а не осуждение в чёртовом взгляде бывших совсем недавно родных глаз. Но вот он здесь, стоит посреди коридора и смотрит на давящегося словами Намджуна. И Юнги пытается ничем себя не выдать, но где-то внутри надеется, что после нескольких лет вместе Намджун заметит и пустые глаза, и подрагивающую нижнюю губу, и в отчаянии сжатые кулаки. Но Намджун не замечает. Намджун выплёвывает «какая же ты всё-таки сука, Мин Юнги» и «сегодня я буду спать на кухне». Юнги цедит сквозь сжатые зубы «мне всё равно», а потом стоит под горячей водой в ванной и убеждает себя, что влага на опухших щеках – это вода из душа. Юнги говорит сам себе, что так правильно. Что он поступает верно. Что таких, как он, тысячи, если не миллионы. Что риски минимальны. Что у них обоих незаконченное высшее образование, съёмная однокомнатная квартира и ванная комната, давно требующая ремонта. У них нет колец на пальцах, нет микроволновки, у Юнги нет стабильной работы. У них нет ничего, кроме слепой веры Намджуна в то, что они справятся. Но Юнги-то знает, что нет. И поэтому у него стопка готовых анализов, у него назначенная операция на эту субботу, у него очередная беседа с врачом завтра о том, что уверен ли он. И, конечно же, Юнги ни в чём, блять, не уверен. Потому что в этом уверенным нельзя быть вообще. И как люди не могут этого понять? И как такое могло случиться именно с ним? Юнги действительно не заслуживает такого. Как и тысячи, если не миллионы, таких же омег. Но Юнги засыпает один на кровати, привычно оставив правую сторону свободной. Ему холодно, ему некого обнять и ему не к кому прижать вечно ледяные ступни, чтоб согреть холодную кожу. Ему некого толкать в бок, чтоб перестали храпеть. Ему некого разглядывать в темноте комнаты. Ему некому убирать волосы со лба. И ему некому шептать слова о любви. И Юнги так и не высыпается, но упорно смотрит в потолок с утра, ожидая, пока Намджун уйдёт из квартиры. Потому что смотреть на него невыносимо, его присутствие терпеть невыносимо, видеть осуждение в его глазах тоже просто невыносимо . И Юнги просто сворачивается под большим и мягким одеялом, рассчитанным на двоих. И он обхватывает свои острые колени и отдёргивает ладони, чтобы они не коснулись плоского, даже впалого живота. Потому что Мин Юнги сделал правильный выбор.

***

Юнги прячет глаза за чёлкой, втыкает в уши наушники, но музыку так и не включает. Потому что композиции, что ещё недавно были любимыми, кажутся какими-то нелепыми, глупыми и совершенно ненужными. Юнги сцепляет руки в замок и смотрит на кафельный пол. Где-то через полчаса ему заходить в кабинет, разводить ноги перед сорокалетней омегой, вечно твердящей «не хотите подумать ещё?», и смотреть в потолок минут семь, пока он лишается чего-то важного. И Юнги не хочет об этом думать. Он вообще не хочет думать. Он хочет проснуться в своей квартире, уткнувшись носом в растрёпанные волосы Намджуна, и начать разводить его на ленивый утренний секс. Но Юнги сидит в почти пустом коридоре и смотрит на кафельную плиту, пока внутри него активно делятся клетки, которые через девять месяцев могли бы стать его с Намджуном ребёнком. Но этому не суждено случиться. И Юнги пытается убедить себя, что поступает правильно. В принципе, как и всегда. И он продолжает смотреть на белую плитку, пока глаза не цепляют серые полусапожки на тонкой подошве. Маленькие ноги настойчиво остановились прямо перед ним, и Юнги поднимает голову, встречаясь с большими глазами в обрамлении пушистых ресниц. Перед Юнги стоит ещё совсем девочка, ей и не дашь больше пятнадцати. Она в джинсах и большой толстовке, с собранным на затылке пучком и с закусанными губами и синяками под глазами. Её тонкие руки дрожат, и она прячет их в карманы кофты, продолжая смотреть Юнги в глаза, ожидая чего-то. Юнги знает, зачем она здесь. – Ты уверен в этом? Юнги кривит бледные губы в усмешке, вынимает наушники из ушей и прячет их в карман джинс, туда же, где и его телефон. Юнги не отводит глаз от девчонки, видит её волнение и неуверенность. Чувствует её цветочный запах, юный и ещё не до конца раскрывшийся. Но в ноздри забивается яркий приятный аромат, который нельзя перебивать подавителями в том положении, в котором они оба находятся. Юнги видит в тёмных глазах с золотыми всполохами боль и отчаяние. И поэтому говорит то, что девочка хочет услышать. Хотя, скорее, говорит то, что ей нужно услышать. – Более чем. Но Юнги видит, как ей этого недостаточно. Видит, как ей тяжело, как часто бьётся пульс на тонкой шее, и продолжает говорить то, что совсем недавно говорил сам себе, силясь убедить себя в том, что он не совершает ошибку: – Поверь мне, лучше избавиться от пары живых клеток в твоём животе, чем позволить сдохнуть твоему ребёнку в три года от голода. А если ты думаешь, что отдать его в детдом – хороший вариант, то ты полная дура, ничего не понимающая в этой жизни. А ещё ты должна знать о такой вещи, как послеродовая депрессия. И если ты не хочешь с младенцем на руках шагнуть из окна седьмого этажа, то ты зайдёшь в этот чёртов кабинет и примешь правильное решение. Девочка теряется, отступает назад, растерянная от вывалившегося на неё потока слов. Но в ней что-то мелькает, что-то схожее с благодарностью, и Юнги ещё раз хмыкает, собираясь достать обратно наушники и включить какое-нибудь попсовое дерьмо на всю громкость, лишь бы не слышать свой собственный голос в своей собственной голове, от которого никуда не деться. Но девчонка резко садится рядом с ним на соседнее кресло и выпаливает так, будто Юнги единственный человек, которому она может довериться: – Меня изнасиловали. Юнги давится воздухом, снова смотрит на девочку, смотрящую сейчас на свои пальцы, нервно оглаживающие друг друга. Юнги пытается скрыть удивление и шок, давит в себе подкатившую жалость, потому что это не то, что нужно этому ребёнку, которому скоро сообщат о том, что её беременность успешно прервалась. – Я шла с дополнительных занятий по английскому в школе. И, естественно, завернула во дворы, как обычно. И там был какой-то мужик, лет сорока, вонючий, потный и до жути противный, – она пыталась говорить будничным голосом, так, как будто она размышляла о погоде, матче по футболу или последней неделе моды. За всем напускным спокойствием мелькали ужасные воспоминания, боль, обида и жгучие чувство несправедливости. Но девочка поворачивает голову и начинает смотреть Юнги прямо в глаза: – А я даже не смогла написать на него заявление, так как не помню ни его лица, ничего. Но самое худшее в том, что мои родители сказали, что я сама виновата. И чтоб я не смела кому-то говорить об этом. Юнги сглатывает болезненный ком в горле, расправляет плечи и опять говорит то, что ей нужно услышать. Потому что в её глазах океан боли, и Юнги знает, каково это – решиться открыть эту чёртову белую дверь в этот чёртов кабинет. – Знаю такую хуйню про «сама виновата». «Вызывающе была одета», «раз пьяная, значит, на всё согласная», – Юнги кривит свой голос, передразнивая то, что сам часто слышал от полоумных людей, искренне считавших, что вины альфы в изнасиловании нет и быть не может. – Моё любимое – это «сучка не захочет, кобель не вскочит». Девочка прыскает в кулак, а потом и вовсе начинает смеяться, запрокидывая голову назад. Но смех звучит отчаянно, ломко и надрывно. Юнги надеется, что это не перейдёт в рыдания, но потом он замечает солёные капли на чужих щеках. И в следующий миг он видит себя, обнимающим юную девчонку, сжимающую ткань его толстовки, прячущую лицо в его угловатом и тонком плече. Она надрывно шепчет: – Моя мать вообще сказала, что раз я забеременела, то значит, он совершил благое дело. А Юнги прижимает её ближе к себе, сцепляя руки на её тонкой спине, не зная, что делать и что сказать. Но ткань намокает, и Юнги душит в себе чёртово сострадание. – Лиён? – звучит удивленно, откуда-то слева и глубоким голосом. Юнги резко выпускает Лиён из рук, ошарашено смотря на молодого парня перед ним с такими же глазами, как у этой маленькой девочки. У Юнги начинают краснеть щёки, он снова смотрит на девочку, злостно утирающую слёзы со своих щёк и слышит её голос, усталый, монотонный и сломавшийся: – Это мой брат, Чонгук. Если бы не он, я бы, наверное, бросилась бы под поезд в метро. Она серьёзно смотрит на Юнги, игнорирует было начавшееся «Лиён» из уст её брата, а Юнги говорит то, что действительно думает: – Тот мудак не стоит того, чтобы ты так и не получила аттестат, не поступила в университет, не посетила Италию, Францию, или о какой стране ты там мечтаешь. А этот тупой ребёнок в твоём животе никогда не сделает тебя счастливой, а ты никогда не сделаешь счастливым его. Поэтому, Лиён, возьми своего брата за руку, скажи спасибо за оплаченную операцию, зайди в этот чёртов кабинет и начни жить с завтрашнего дня. Лиён шепчет сухими и покусанными губами слова благодарности и исчезает за дверью, ведомой своим старшим братом.

***

Когда Юнги закрывает за собой дверь, первое, что он делает – это начинает рыдать. Юнги садится прямо на пол, на глазах у посторонних людей. Но он только что видел, слышал и чувствовал, как он лишается своего ребёнка. Он сидел с раздвинутыми ногами на кресле, потом лежал два часа в палате, периодически говоря врачу о том, что с ним всё прекрасно, в то время как его душа рассыпалась осколками и умирала так же, как его ребёнок. Юнги хочет потянуться руками к животу, но отдёргивает их и сжимает в кулаки, больно впиваясь ногтями в свои бледные ладони. А потом Юнги слышит крик: – Ты говорил, что не будешь жалеть! Ты говорил, что ты поступаешь правильно, что я поступаю правильно! Ты мне соврал! Соврал, соврал, соврал! Юнги поднимает голову и видит Лиён, растрёпанную, заплаканную и бьющуюся в истерике. Её пытается увести брат, старающийся успокоить и вразумить её. Но она вырывается, кричит и плачет, плачет и кричит. Из её глаз текут слёзы, её руки беспомощно хватаются за руку брата. Но она смотрит прямо в глаза Юнги. Смотрит без осуждения, без жалости и без мольбы. Она смотрит с болью, смотрит так, будто она никогда больше не сможет встать с утра с постели без чувства, будто она зря сегодня проснулась. Юнги поджимает под себя ноги, не перестаёт плакать и видит, как Лиён уводят куда-то медсёстры. И Юнги ещё никогда не чувствовал себя таким мудаком.

***

Юнги заходит в квартиру молча. Он не звонил и не стучал, он повернул ключ в замочной скважине и вошёл в коридор, прислушиваясь к звукам в комнате. И Юнги не знал, надеется ли он встретить Намджуна или же нет. Но Намджун оказывается на кухне, а Юнги проходит в комнату. Он по дороге снимает штаны и кофту, кидая их куда-то в сторону. Он открывает шкаф и первое, что замечает, – пустые полки. Юнги вздыхает, берёт свою одежду и проходит на кухню. Перед Намджуном он садится уже с разогретой тарелкой овощного супа и с пустым взглядом узких глаз. Намджун мнётся, избегает смотреть на Юнги и нервно сглатывает. И Юнги опять говорит то, что хотят от него услышать другие люди: – Давай расстанемся. Намджун удивлённо смотрит на Юнги, округляя глаза. А Юнги ухмыляется, потому что он заметил отсутствие одежды Кима, заметил собранную сумку на полу перед дверью. Он заметил и убранные фотографии матери Намджуна и его отца, и одну зубную щётку в ванной и отсутствие проводов от ноутбука Кима. Юнги заметил всё, каждую мелочь. И он просто хочет, чтобы Намджун побыстрее свалил, раз он так этого жаждет. – Я отдам ключи хозяйке сам. И я уже собрал вещи. И я… – альфа замолкает, не зная, что ещё сказать. Но Юнги равнодушно кладёт ещё одну ложку супа себе в рот, кивает, поджав губы. И Юнги продолжает смотреть куда-то перед собой, пока слышит копошение в коридоре, хлопок закрывшейся двери и топот ног по ступеням вниз. За Намджуном дверь закрывается так, будто ничего и не было. Не было тех лет вместе, не было совместных прогулок, не было планов, не было поездок по выходным. Не было глупых прозвищ, долгих переписок, как и не было трепетных поцелуев по утрам, держаний за руки и прогулок по паркам. Не было фотографий в рамках, не было обоюдной заботы. Не было ничего, что могло бы их связывать. И Юнги сидит один на кухне, ест, а перед глазами маленькая девочка с болью в глазах. И Юнги надеется, что её брат ей поможет так же, как Юнги бы хотел, чтобы помогли ему. Юнги плачет и даже не замечает этого, потому что ему, если честно, всё равно.

***

Юнги встречает её снова через неделю, когда приходит на приём к врачу. Она сидит у двери кабинета на стуле, скрестив под ним ноги и безучастно смотря на стену перед собой. Юнги прослеживает её взгляд и натыкается на плакат с изображением счастливо улыбающейся молодой женщины с младенцем на руках. Под её лицом крупными алыми буквами «Правило ухода за новорожденными», а Юнги думает, какой кретин повесил это здесь. Он вздыхает, а Лиён вздрагивает и переводит какой-то глупый взгляд на него. Юнги замечает дальше по коридору её брата перед автоматом с едой и напитками и снова вздыхает. Он собирается что-то сказать, правда, он ещё не решил, что именно. Но Лиён начинает раньше: – Врач – альфа. Юнги сначала вскидывает бровь в непонимании, но потом он видит испуг в тёмных глазах Лиён, и осознание бьёт его прямо в лицо. Но она продолжает: – И брат не может пойти со мной, так как он тоже альфа. Юнги выпаливает «я могу пойти с тобой» ещё раньше, чем успевает подумать об этом. Но Лиён в отчаянии облизывает губы и смотрит на него так, будто он – её единственная надежда. И Юнги почему-то даже не сомневается в правильности своего поступка. И когда приятная на вид медсестра с модным каре объявляет «Чон Лиён», Юнги заходит вместе с ней под ошарашенный взгляд её брата. Но Лиён ободряюще улыбается Чонгуку, уверяя его в том, что всё хорошо. И тот лишь вздыхает и позволяет себе немного более расслаблено сесть на стуле. – Вы – родственник? И это именно то, что говорит пышущий здоровьем зрелый альфа с широкими плечами и густым, тёрпким ароматом. Он преграждает Юнги путь в отдельную комнату, где и находится кресло для осмотра. И Юнги хмурится, отталкивает его руку и проходит следом за Лиён: – Нет, я единственный её друг-омега, способный наблюдать за тем, как проходит приём, потому что её недавно изнасиловал какой-то альфа. И не мне напоминать вам о вашей половой принадлежности. – Но согласие..? – начинает было пискляво та же медсестра, а Юнги закатывает глаза в своей лучшей манере: – В коридоре её брат, спросите его. Но если вы не хотите видеть тут бригаду психологов, то позвольте мне смотреть Лиён прямо в глаза, чтобы она была уверена, что если вы решите её трахнуть, то я долбану вас стулом по голове. Альфа давится возмущением, но Юнги уже улыбается благодарной Лиён и думает, что даже если его сейчас выведет охрана, он не пожалеет об этом. И Юнги лишь смотрит Лиён прямо в глаза. Она хмурится, жмурится, сама держит свои ноги своими же руками, давясь искренним желанием свести их опять вместе. Её глаза застилают снова слёзы, но Юнги поднимает вверх уголки своих губ так, будто всё в порядке и она со всем справится. Проблема в том, что Юнги знает, что это не так.

***

За своё самовольство Юнги расплачивается с силой разведенными ногами, грубыми пальцами и полными яда словами. Но Юнги лишь ухмыляется, ждёт, пока ему скажут, что всё в порядке. И Юнги даже всё равно и на синяки на бёдрах, и на мерзкое «ждём вас через неделю», хотя и Юнги, и сам альфа знают, что в этом нет необходимости. Но Юнги соглашается, и через неделю он опять терпит этого врача, его гадкую улыбку и противные руки. Но Юнги думает лишь о том, что Лиён касались совершенно по-другому. И ему искренне наплевать на всё то, что ему говорят. И когда ему назначают новый приём, Юнги лишь говорит: «Мы все тут знаем, что я больше не приду.» И Юнги уходит, хлопнув дверью, чувствуя какое-то облегчение. Но потом он опять смотрит на ту стену, где на прошлой неделе висел плакат про уход за младенцем. И Юнги застывает, потому что там красочные изображения плода на разных этапах развития с подписями и с счастливыми лицами родителей. Юнги смотрит на всё это, видит каждое напечатанное слово. И Юнги мысленно считает недели, прикидывая, какой бы был срок у него сейчас. И Юнги читает, что было бы на десятой-одиннадцатой неделе, читает, что было бы с ним, что было бы с ребенком. Что было бы, но никогда уже не будет. Юнги отворачивается, резко, так, что чуть не падает. И натыкается взглядом на малыша лет пяти. Он смеётся, звонко, ярко и счастливо. Он играет с машинкой и с отцом, а у Юнги нет сил на это смотреть. И он опять разворачивается, убегает оттуда, но единственное, что видит перед глазами – это детей, младенцев или постарше, кашляющих или плачущих, прыгающих или бегающих, спящих или резвящихся. Юнги видит детей, которые живут, и понимает, что его ребёнок никогда не улыбнётся ему, не схватит своими маленькими ручонками его палец, не скажет первое слово, не сделает первый шаг. Не пойдёт ни в сад, ни в школу. Не будет отказываться от каши, не будет ждать подарков на праздники, не будет целовать его. Не будет никогда звонкого и искреннего, полного любви «папа!», и виноват в этом только сам Юнги. Юнги выбегает из больницы, судорожно дыша, словно боясь задохнуться. Но это было бы даже не плохо, потому что Юнги не достоин того, чтобы ходить под чёртовым голубым небом, которое никогда не увидит его ребёнок, потому что Юнги убил его, потому что Юнги чудовище, потому что Юнги верил, что поступает правильно. Это не так. Это. Нихуя. Не. Так. Юнги хочет закричать, но его обхватывают тонкие руки. Юнги плачет, Юнги рыдает, Юнги плохо, обидно и больно. И он хотел бы, чтобы здесь был Намджун. Прижимающий его к своей груди, шепчущий на ухо нежные слова вместе с «это было верное решение», но у Юнги пустая квартира, у Юнги одна чашка на столе вместо привычных двух и у Юнги истерика. И прижимающаяся к нему со спины Лиён.

***

Юнги приводит её к себе в квартиру. Лиён звонко (они оба знают, что наиграно) смеётся, рассказывает про школу и про своего старшего брата. Она говорит, что знала, что найдёт Юнги ещё раз в больнице. Что хотела встретиться, извиниться и поблагодарить. Узнать имя и познакомиться. Помочь. И Юнги открывает перед ней дверь, заваривает ей кофе и смотрит, как она рассматривает его комнату. Цепляет взглядом фотографию Юнги и Намджуна, а потом только две пары обуви перед дверью и понимающе улыбается. – Ты рисуешь? Лиён держит в руках незаконченный портрет приятной бабушки с серыми волосами, прямоугольными очками и глубокими морщинами. Юнги отвлекается от плиты, переводит взгляд на холст, долго смотрит то на картину, то на Лиён, пока не отвечает, как-то потеряно и забито: – Это на заказ. Я учусь на архитектора, но деньги всем нужны, ты же знаешь. – Красиво, – заявляет Лиён, отставляет холст в сторону и садится на стул, болтая ногами и ожидая своей кружки кофе. А потом выдаёт: – Нарисуй моего брата. Юнги ухмыляется: – Обычно просят нарисовать самих себя. – Да, но он придёт меня забрать сегодня, – и Юнги даже не удивляется этому, потому что понимает, что Лиён вряд ли сможет ходить одна по узким улицам вечером, прекрасно зная, что любой может схватить её. И ей никто не поможет . Как и не помогли в прошлый раз. – И это будет его причиной зайти к тебе в квартиру. – И зачем он должен зайти ко мне в квартиру? – Юнги ставит перед ней чашку, а сам остаётся стоять у окна, силясь не смотреть на холодильник, потому что там глупые магнитики, купленные Намджуном. И их надо выкинуть, но у Юнги слабые руки. И единственное, на что его хватило – это порвать фотографии с УЗИ, потому что это служило доказательством того, что у Юнги был ребёнок. Но вот именно, что был. – Потому что я хочу, чтобы он увидел, что со мной всё хорошо, – Лиён отвечает задумчиво, грея пальцы о кружку, смотря на тёмно-коричневую жидкость и вдыхая её запах. А потом она добавляет: – И с тобой тоже, – Юнги удивлённо вздёргивает брови, а Лиён продолжает, уже смотря прямо в глаза Юнги: – Мой брат хороший человек. И увидев тебя там, в коридоре, – она запинается, но выдавливает из себя, пытаясь подобрать нужные слова: – Он переживает за тебя, в конце концов, ты бы видел себя тогда. И он бы абсолютно точно попытался тебя успокоить, если бы не я. Юнги кривит губы в горькой усмешке и переводит взгляд за окно. Намджун его так и не утешил.

***

Когда приходит Чонгук, становится уже поздно. И Юнги был искренне рад тому, что Лиён, обожающая математику, но ни черта не смыслящая в языках, пришла к нему. Потому что так ему стены не казались слишком голыми, а одиночество – невыносимым. Потому что тогда Юнги думал, чем накормить Лиён, а не с ужасом отдёргивал руки от бутылок с соджу, потому что ему было бы нельзя, если бы… И Юнги говорит спасибо за это в каждом своём жесте, слове и взгляде. И Лиён понимает и принимает, потому что у неё дома с осуждением смотрящие родители, потому что у неё фантомное ощущение чужих рук на своих бёдрах. Потому что у неё истерики по ночам и безграничная благодарность к старшему брату, пытающегося забрать её из этого кошмара, что первым делом в её голове. А потом приходит Чонгук. Усталый, запыхавшийся, с рюкзаком за спиной и чуть смущённой улыбкой. И Юнги не знает, что им движет, но он предлагает Чонгуку кружку кофе. И вот Чонгук сидит у него на кухне, узнаёт об оценках Лиён, смеётся, говоря о том, что не может забрать её жить к себе в квартиру. И Чонгук не даёт вспомнить ни то, как Юнги увидел две полоски, ни то, как он услышал подтверждение о беременности от врача, ни то, как он пытался найти в себе силы изъявить врачу своё желание сделать аборт. И Юнги упорно не хочет снова оказаться одиноким на старом диване с пустым взглядом в потолок и с прохладной рукой, мягко гладящей плоский живот. Юнги не хочет, не хочет, не хочет! А потом открывается дверь. Юнги застывает с чайником в руке и с улыбкой на лице, потому что Чонгук что-то говорит (неважно что, главное, что говорит), стоя у холодильника, а в коридоре Намджун снимает ботинки. Намджун хмурится, видя незнакомые пары обуви и поднимает глаза, проходя на кухню. И Юнги буквально видит, как Намджун с силой втягивает воздух, как он с осуждением переводит взгляд на Юнги, и как он снова делает Юнги виноватым. Намджун резко замахивается и бьёт Чонгука в лицо. Чонгук отшатывается назад, руками хватаясь за грязный подоконник, но разворачивается с такой яростью в глазах, что Юнги роняет чайник, а потом толкает Намджуна обратно в коридор. – Так вот, какой ты, Юнги! Не прошло и пары недель, а ты уже весело пьёшь кофе в нашей квартире с каким-то альфой! – голос Намджуна сквозит обвинением, омерзением и отвращением. Он силится вернуться на кухню, но Юнги снимает с вешалки ветровку Намджуна и швыряет её тому в лицо. – Может, поэтому ты и сделал аборт? Потому что ребёнок не от меня, и ты это знал? Конечно, как я мог подумать, что Мин-я-самый-лучший-Юнги может хранить верность своему парню? Это же, сука, было очевидно, что ты чёртова блядь, Юнги! Юнги звонко бьёт по лицу Намджуну. Юнги знает, что удар не получился сильным, и также знает, что сам факт пощёчины гораздо больше задел Намджуна, чем возможная физическая боль. Юнги хрипит сквозь плотно сжатые зубы: – Я тебе никогда не изменял, и у меня даже никогда не было мыслей об этом. А когда я нуждался в тебе больше всего на свете, ты собрал свои вещи и свалил из квартиры, ебанный ты мудак. Поэтому, будь добр, всё-таки отдать хозяйке ключи и никогда больше не появляться на этом пороге. – Ты нуждался во мне? – Намджун усмехается, смотрит прямо в зло суженные глаза Юнги и делает ещё больнее: – Не смеши меня, ты так легко согласился убить нашего ребёнка, если он всё-таки наш, что я лишь в очередной раз убедился в том, что ты бесчувственный ублюдок. Юнги давится слезами обиды, а Чонгук говорит «Пошёл нахуй» и закрывает за Намджуном дверь.

***

Тогда в тот вечер Юнги сам проводил Лиён до дома, потому что Чонгук всё-таки поехал в больницу, прижимая платок к носу, потому что из него текла кровь, а из глаз Юнги – слёзы. Лиён обнимала, успокаивала и вздрагивала, непроизвольно прижимаясь ближе к Юнги каждый раз, когда мимо них проходил альфа. Юнги чувствовал себя жалким, побитым и брошенным, но сейчас он в своей квартире, с валяющимися в мусорке магнитами, общими фотографиями и воспоминаниями. И Юнги не жалеет о том, что Чонгук тогда закрыл за Намджуном дверь. Юнги всё ещё засыпает на старом диване, пытаясь отдёрнуть ладонь от своего живота, но вечерами после школы к нему заходит Лиён, а за ней – Чонгук. И у Юнги в шкафу его незаконченный портрет, потому что лучистые глаза и улыбка, говорящая вечерами, что всё будет в порядке, заслуживает того, что Юнги вывел их своей кистью на холсте. Юнги открывает дверь и впускает в свою квартиру Лиён с Чонгуком, совершенно не хотя, чтобы они ушли из его жизни, как это сделал Намджун. И как его ребёнок.