sun

Донхёк жуёт кукурузные хлопья и ковыряется ложкой в пиале с уже немного пожелтевшим молоком, на душе отчего-то также противно, поэтому парень в итоге выплевывает их обратно и уныло допивает оставшийся в граненом стакане апельсиновый сок. А Минхён смотрит на него, стоя возле двери, и лишь говорит тихо: — Не надоело? — Что именно? — Думать обо мне всё время. И Донхёк замирает на миг, даже давится кислым соком и смотрит на юношу удивлённо, стараясь не задохнуться уже второй раз за пасмурное утро. Сегодня у него по гороскопу, как обещает оповещение на телефоне, перспектива поссориться с близкими. Собственно, для него это уже не в новинку. — Хён, свали. И Минхён предлагает свалить из жизни Донхёка навсегда, но тот лишь мотает головой и скрывается на балконе — снова в слезах.       Вообще, у Донхёка с Минхёном всё сложно ещё с самого начала — с первой их встречи в очереди на какой-то боевик. Тогда Минхён сказал, что сидеть на первом ряду — верх идиотизма, и что седьмой ряд для самых крутых пацанов, а Донхёк вгляделся в билет старшего и искренне удивился, заметив, что и он тоже сидит на первом. Донхёку в тот момент захотелось надеть ему стакан из-под попкорна на голову, но он сдержался и решил оставить всё на потом, пока Минхён ищет его в какаотоке и отправляет анимированный стикер, улыбаясь заразительно. Ли Минхён — это липучка из газетного киоска, похожая на нефтяного лизуна, только живучая ужасно и смеющаяся вечно, что Донхёка постепенно начинает выворачивать, но он держится, натягивая улыбку и считая, что привыкнуть точно сможет. Со временем неприязнь проходит, и Донхёк даже начинает смеяться в ответ, правда чуть тише и борясь с желанием начать также по-идиотски улыбаться, но выходит из рук вон плохо, поэтому щеки жжет от постоянного смеха, а губы саднят от легких поцелуев, которые так трепетно пытается дарить ему смущенный донельзя Минхён. Хочется в такие моменты не стоять на ногах вовсе, а лучше лежать в какой-нибудь больнице и желательно в коме, чтобы не чувствовать, как сердце бешено стучится и дерёт грудную клетку — Донхёку где-то внутри безумно больно.

***

Донхёк врывается в комнату Минхёна с целлофановыми пакетами в руках, стоит с минуту точно — старается отдышаться — и активно открывает рот, бешеным потоком информации стараясь что-то старшему объяснить: — Я прочитал в интернете, что если питаться солнцем и пить минеральную воду, то можно смотреть на мир с улыбкой и не переживать по поводу болезней! Минхён хочет сказать, что Донхёк — конкретный дебил, если верит во всё это, но молчит и слушает ещё какой-то бред с женских форумов и внимательно вглядывается в увлеченного собственным рассказом младшего. — Поэтому я предлагаю и нам начать питаться солнцем. — Моё присутствие в твоей диете обязательно? — Минхён возвращается к недочитанной книге и старается не смотреть на надувшего за миг щеки Донхёка. — Просто, если честно, я лучше буду сидеть на диете, в которой есть ежедневное потребление фастфуда и сладкой газировки. — Ничего ты не мыслишь в похудении, хён.       Донхёк достает из пакетов стеклянные бутылки с минеральной водой, ставит на стол и указывает на них пальцем, вставая в позу супермена, как на одном из плакатов за спиной старшего, а после переводит указательный палец на удивленного Минхёна, произнося своё излюбленное: — Либо я, либо твои дурацкие книженции о научной фантастике. И Минхён поднимает руки вверх, имитируя поражения, а после принимает в руки одну из бутылок, говоря тихо: — Это уже шантаж чистой воды, мелкий. На это Донхёк лишь улыбается и плюхается рядом, устраивая свою священную задницу на чужих книгах и забавно болтая ножками в воздухе, любуясь носочками с утятами. — На самом деле, мне кажется, что это клёво. — Что именно? — Минхён хмурится, но продолжает под настырным взглядом Донхёка пить минералку, надеясь, что соляной привкус пройдет, а потом Донхёк лишь посмеется и скажет, что это какой-то очередной пранк, который он нарыл на ютубе, и сейчас они пойдут в кафе, чтобы наесться до отвала, а потом проваляться весь день в кровати, лениво целуясь и крепко обнимаясь. Но Донхёк лишь смотрит хмуро и откидывается назад, смачно ударяясь затылком о торчащую из розетки зарядку, матерится под нос и говорит что-то об астрологии на выдохе. Минхён на это лишь пожимает плечами и считает, что хорошим пранком было бы падение Донхёка с приличной высоты и нормальные мозги в придачу к его нескладному телу.       Смех у Минхёна действительно уничтожающий — у Донхёка непроизвольно щемит сердце стоит словить жизнерадостную улыбку на чужом смуглом лице; в легких снова кончается кислород, когда чужая теплая ладонь накрывает его собственную — истерзанную синими чернилами и треснувшей кожей на самых костяшках. Он обещает себе, что обязательно заклеит каждый штрих пластырем, потому что этот порочный мир не должен видеть даже его собственное уродство. Минхён не должен ощущать своими волшебными пальцами сухость донхёковых рук, которые он сам когда-то называл чудотворными.

***

На улице с каждым днём все более облачно, поэтому Минхён решает взять для себя перерыв и съедает завалявшийся в недрах рюкзака протеиновый батончик, пока Донхёк возится в коридоре и старается сменить брелок на связке ключей от чужой квартиры. Вообще, Донхёка дома ждёт мама, которая точно-точно приготовила для всех сытный ужин, но младший вновь отказывается уходить и даже упрекает Минхёна в том, что тот бесстыдно сделал свою квартиру слишком прекрасной — из неё никогда не хочется уходить, ну, или это сам Минхён такой прекрасный, что Донхёк вновь падает в его объятия, когда они садятся пересматривать вторую часть Короля Льва, зашторивая окна и включая все нашедшиеся дома ночники. — Не свечки, но тоже романтично, — делает вывод Минхён и убирает с кожаного дивана крошки от кукурузных чипсов, искренне надеясь, что парень не заметит, — считай, это кино-вечер с элементами ночного свидания. — Если честно, мало похоже на что-то милое, — Донхёк садится рядом и закидывает на подлокотник свои ноги, улыбается снова и пристраивает под пояс мягкую подушку, голову устраивая на чужом широком плече и лезет обниматься тут же, когда по телевизору крутится долгая диснеевская заставка. Донхёк искренне надеется, что это всё же свидание.       У Минхёна очень теплые губы и на шее Донхёка они оседают сотней горящих меток, которые Донхёк будет помнить и стараться потом запечатлеть синими чернилами на коже, обводя чужие следы по контуру — временные татуировки, которые он тщательно скроет от родительских глаз за цветастыми пластырями с принцессами и драконами, сказав, что это всего лишь аллергия на орехи и прочую начинку в шоколадных плитках. — Я безумно голодный, — шепчет Минхён и кончиком носа очерчивает ключицы, оставляя короткие поцелуи на россыпи родинок около шеи, он кусается больно, старается насытиться кровавым привкусом на кончике языка и оставить еще пару засосов вокруг, — можно, я попробую тебя на вкус, Донхёк-а? И Донхёк сдается, сдается под умелыми руками, требовательными поцелуями, выгибается под чужими губами на его теле и отдается в чужую власть, покорно шепчет Минхён и сжимает в ладонях собственную футболку. А еще Минхён убийственно ласкает его худосочные бёдра, щиплется и зубами вгрызается в косточки ключиц, тянет кожицу на себя и мурлычет от удовольствия, стоит Донхёку потереться пахом о напряженное бедро и уничтожить искусанные губы в терпких поцелуях. Минхёну безумно нравится, как шепчет нескончаемые просьбы быть тише Донхёк, спрятав во влажных ладошках раскрасневшееся лицо и касаясь мокрыми губами незаживающих содранных костяшек; завораживают смуглые бёдра, расслабленные под проворными пальцами; возбужденный член, естественная смазка на котором вязкими пятнами пачкает ладонь Минхёна, когда он осторожно пережимает кольцом у основания и целует в губы, ловя раскрытым ртом чужие глубокие стоны. А пальчики Донхёка ответно уничтожают самообладание Минхёна, когда пытаются оттянуть пояс шорт и нырнуть внутрь. Старший успевает оставить заметный засос на хрупком костлявом плече и запечатлеть поцелуй на окровавленных ключицах поверх собственных отвратительных укусов: — Думаешь, я не смогу съесть тебя? — Минхён тычется носом в потную шею и улыбается, когда языком касается оставленных лунок от зубов возле самого кадыка — следы подсохшей крови алыми пятнами слепят взгляд старшего, что невольно перед глазами рисуются миллионы небесных созвездий. Это кажется им обоим очень завораживающим. — Не забывай, что мы питаемся исключительно солнцем, — фыркают в ответ и снова дуют румяные щеки. И Минхён целует донхёковы губы осторожно, утверждая вновь, что он его единственное солнце.

***

Минхён хочет затолкать себе в рот огромный сочный говяжий бургер, залить это всё колой и посыпать сверху тертым голландским сыром, потому что голод у него просто неимоверный, а Донхёк смотрит на него строго и заставляет сидеть на балконе чуть дольше обычного, если тот хочет наесться до отвала; старший, правда, пытается сказать, что сегодня слишком пасмурно и поесть в принципе не выйдет вовсе, но молчит и дышит часто, наблюдая за гуляющими на улице людьми. Минхён думает, что если сбежать из дома, когда Донхёк будет в ванной, зайти в ближайший супермаркет и накупиться коричными булочками, с улыбкой вернуться домой и продолжить пить минеральную воду в огромных количествах, питаться солнцем на балконе четыре раза в день и улыбаться, чтобы Донхёк свято верил, что обманывать старший просто не способен — прекрасный план ради светлого и здорового будущего, и вообще в принципе ради жизни в целом. Его смущает лишь непозволительно бледный Донхёк, сидящий на раскладном табурете на балконе и старающийся допить минералку, которую начал еще минут сорок назад; пугают его невообразимые синяки под глазами и замученный вид, но Минхён решает лишь промолчать и обнять младшего со спины, уткнуться носом в макушку и напомнить, что завтра метеорологи обещают наконец-таки солнечный и довольно-таки теплый день.       Но на глазах Донхёка сейчас лишь бушует невидимый водопад, а желудок болезненно сжимается, отвергая оставшиеся капли минеральной воды на дне цветастой чашки, которые застревают в самой глотке — Донхёку действительно кажется, что всё это было идиотской затеей изначально. Он давится слезами и собственной рвотой, умоляя Минхёна остановить этот кошмар. Минхён старается сделать всё, что только может и протягивает какие-то таблетки, прикладывая холодную ладонь к чужому лбу и шепчет тихо: — Всё будет хорошо, Донхёк-а. Я закажу нормальной еды, ладно? И обниму крепко.       Донхёк сидит за столом и старается не смотреть старшему в глаза, лишь жует заказанную лапшу и запивает всё это вишневый соком, без слов благодаря Минхёна за то, что он вытащил его из такого неизведанного состояния, как голодный обморок и весь дальнейший кошмар. — Скажи честно, тебя просто кто-то оскорбил, поэтому решил сесть на диету, а один ты просто боялся, поэтому и попросил меня быть рядом. Так ведь? — Да, — тихо отзывается Донхёк и жует шумно, стараясь не отвлекаться на ноющую боль в желудке и продолжая есть небольшими порциями; Минхён сказал, что для начала это очень даже ничего. — Я ведь говорил прекратить слушать чужое мнение, — вздыхает шумно Минхён и выхватывает из рук Донхёка металлические палочки, набирая на них немного лапши и прося младшего открыть рот, тот повинуется и закрывает глаза, ловя языком улетающую еду. Такая себе романтика, но Донхёк почему-то улыбается устало: — Не забывай и сам питаться нормально, — в голосе все равно проскальзывают нотки лёгкого ехидства, и Минхён спокойно выдыхает, откладывая палочки на край стола. И на голову Донхёка ложится широкая ладонь, гладит осторожно и пробирает выцветшие красные пряди на затылке, а Минхён непозволительно близко, тычется носом в чужие раскрасневшиеся щеки и шепчет: — Я лучше съем тебя, договорились? Хотя Минхён обещал ему больше не кусаться.