Stockholm Syndrome

Если сон – это маленькая смерть, то что тогда можно сказать об анабиозе? Состояние, когда все физиологические процессы настолько замедлены, что можно предположить самое худшее, состояние, которым так просто обмануть, но в которое можно впасть далеко не от хорошей жизни. Все эти люди, полные ненависти к Анни, верят ли они в ее смерть? Допускают ли то, что заключенная в кристалл девушка жива? Без дыхания, без сердцебиения, действительно ли они так считают? Или им просто жизненно необходимо считать объект своей лютой ненависти живым? Людям нужна она, совершенная жертва, пойманная и наколотая на иглу бабочка, заключенная в вечность, та, к кому можно прийти и облить жгучим ядом, высказать все, что гложет изнутри, вдоволь накричаться, выпустить страх и боль наружу. Предъявить обвинения, вынести вердикт, и разбить руки в кровь в яростной попытке достучаться до спящего-ли разума шифтера. Анни никак не сможет ответить, защитить себя, понести наказание, даже умереть. И это благо, потому что людской суд будет слишком похож на суд Линча, а наказание – на разрывание заживо сворой бешеных псов, нет, Анни не допустит такого. Никогда, пока опасность вокруг, никогда ее защитная скорлупа не падет. Людям не добраться до нее. Она будет не-жива и не-мертва столько, сколько потребуется, пока хоть весь род людской не вымрет. Это ее последний рубеж и ничто не вырвет ее из псевдосмерти анабиоза. Ничто, кроме знака, что обстоятельства переменились. В таком прочном, тяжелом и толстом веществе вдруг образуется трещина. С оглушительным, сухим треском, словно выстрел, она вспарывает кристалл, расходится, словно края глубокой раны; огненными искрами разлетаются мелкие осколки, а кривые, изломанные линии стремительно разбегаются в стороны от основной, словно паутина оплетают грани, погружаются все глубже и глубже, раскалывая вещество. Скрип и стон разламывающегося кристалла наполняют помещение, на пол, словно град, падают осколки, треск равномерными волнами накрывает невольного свидетеля, наполняя его уши нарастающим рокотом свободы. Анни внутри почти невидима, ее неподвижный силуэт с трудом угадывается в потерявшем прозрачность камне, трещины превратились уже в целую сеть паутин, вгрызающуюся, сжимающую вдруг ставшее хрупким вещество. Секунды складываются в минуты, и уже целые куски кристалла начинают откалываться, рушиться вниз, разлетаясь по полу сотнями осколков, на глазах превращающихся вначале в песок, а потом в пыль. Натягиваются цепи, проволока, прежде оплетающие камень, теперь силясь удержать на месте оседающий, рывками шатающийся на подпорках. Все более крупные части откалываются от него, словно от айсберга, соскальзывают вниз, рассыпаются в песок, в который совсем скоро оседает пленница. Ее щеки пылают нездоровым румянцем, а бледную, слишком бледную и тонкую кожу покрывает испарина – вхождение в анабиоз было резким и мгновенным, и таким же быстрым стал выход из него. Не дышать в толще кристалла дорого обходится организму, аномальная регенерация все это время поддерживала в нем жизнь, а теперь, когда мощный импульс вернул сознание и тело к жизни, она заработала на полную. Грудная клетка Анни жадно и часто вздымается, от слабости она с трудом поднимает голову, ища слезящимися глазами спасителя – но взгляд постоянно наталкивается только на испуганного Армина. Это неправильно, ведь она чувствовала, она знала, кто позвал ее. Кто призвал к жизни. Но его нет здесь. Кожа Анни начинает гореть, помещение заволакивает паром – ей так плохо, что впору удавиться, но на самом деле, организм все больше и больше приходит в норму. Она силится встать – и снова сухой треск разрывает воздух, Анни стискивает зубы – бесконечная регенерация в кристалле истончила кости – что ж, лодыжка все равно так или иначе восстановится, надо лишь дать время. Время и хорошее питание, а будет ли у нее это? Ведь в этой комнате только она и Армин, ее враг номер один. Тот, кто несмотря ни на что, вычислил ее и устроил целую травлю сворой безумных людей. −...Бертольд? – непослушные голосовые связки хрипят, и только последнее слово ей удается произнести достаточно громко, чтобы ее можно было услышать. Но того, кого она зовет, здесь нет. − Где..? Где он, Армин? – она наклоняет голову набок и неловко шагает к нему, остановившимся взглядом глядя в бледное лицо Арлерта. Кажется, никаких других связных мыслей у нее в голове и нет, только имя соратника бьется птицей, взвывает к ответу. Это ведь он ее позвал, он сказал это. Она ощутила его, она послушалась, она поверила, что наступил безопасный момент, но тут нет никакого Гувера, нет и Райнера, нет никого из тех, кому она может довериться в такой острый момент. Есть только Армин, предатель Армин, хороший и добрый Армин, в ужасе смотрящий на нее. Не может быть, чтобы это был он, как он мог бы узнать? Нет никакого способа ему знать тот старый разговор. Он никак не мог, но где тогда, черт его дери, Бертольд? Нужно узнать, пока помещение не заполнилось людьми. − Почему…ты? – голос по-прежнему хрипит, как старая пластинка. Сломанная лодыжка с тихим щелчком, наконец, срастается, скулы Анни проступают сильнее, а глаза, блекло-серые, становятся еще больше от растущего страха. От старого страха, еще свежего после пробуждения, страха, который она унесла с собой в сон. − Почему? Тебе лучше ответить мне! – сила появляется резко, вместе с догадкой и яростью. Кулак Анни врезается Армину точно под челюсть, не давая ему упасть она тут же снова бьет, на этот раз, в торс, отчаянно, шипя сквозь зубы. В голове не умещаются панически мечущиеся мысли, тело наполняет ужас, будто вода. Этого не могло произойти. Резко пихает коленом под ребра, снова бьет по лицу, толкая к стене, хотя больше всего ей хочется издать животный, полный отчаяния вой и расплакаться. − Ответь мне, Армин, - с трудом сдерживаясь от крика, она вжимает его в камень, фиксируя локтем горло. Ей хочется, чтобы он захлебывался кровью, чтобы стала очевидна ошибочность безумной догадки, но вместо этого на лицо ее подтверждение. Кровь Армина испаряется, сломанный нос прямо на ее глазах возвращается на место, снова становится целым и невредимым, от ударов уже нет и следа. И, поняв это, она все же не сдерживается, глухо и безнадежно стонет, отпихивает юношу от себя и сама отшатывается прочь, неосознанно вцепляясь руками в волосы. Сердце глухо стучит в груди, она смотрит на дверь, все еще запертую, и ждет, когда же внутрь ворвутся люди. Они не могут не примчаться, им всем ведь так хотелось дорваться до нее, дотянуться, разорвать на части, замучить и убить, за все мнимые и настоящие грехи, за страх и кровь. Позволить им это слишком рано, нельзя, но она чувствует, что не может превратиться. Все еще не может, потому что тело занято регенерацией. Что мне делать? Бертольд? Райнер??