сигареты и голос

      У Бэма, в отличие от Югема, нет мягких поцелуев каждый день и приятного смеха в ухо перед сном. У него нет прикосновений тёплых пальцев и низкого шепота, когда ему грустно. Зато есть раздирающая боль в левом запястье и неожиданно для него самого третья выкуренная сигарета, которая падает тлеющим окурком со второго этажа. Он приземляется на чью-то машину, но Конпимуку точно так же плевать, как и на то, что Чжэбом ещё два дня назад клялся убить его, если ещё раз застукает за курением. Это лучше лезвий или наркотиков. Пока он курит, притупляется боль, ведь все внимание сосредоточено на сигарете, которая горечью отзывается на языке, заставляя морщиться пару раз.       Правда вот, стоит сигарете затухнуть, как боль возвращается снова. На часах 3:47 и ему кажется, что судьба не просто издевается, она откровенно насмехается. Потому что в 7:43 они говорили с Джексоном в последний раз. Ровно тогда он в последний раз ответил на его смс. Рядом с половиной мессенджеров число сообщений не меньше 50, но Бхукваль, как и прежде лишь смотрит на них перед тем, как вновь проматериться сквозь зубы и заблокировать телефон. Вана понять невозможно. Бэм пытался. Ровно до тех пор, пока то брошенное неизвестно кому признание не заставило его чуть ли не в истерике просидеть полчаса на полу ванной.       У него на всю комнату играет очередная приевшаяся уже песня, а с ноутбука на него смотрит Ким, пытаясь вернуть лучшего друга в реальность из того места, куда сейчас БэмБэма унесли мысли. У него в голове какой-то хаос, поэтому из пяти заданных вопросов он слышит лишь один. — Может, все же вам стоит поговорить?       Да, стоит. Стоит ещё с того самого разговора. Ему надо было принять один из огромного количества звонков (в списке пропущенных рядом с именем Джексона значится уже аккуратное число 84), надо было спросить что значит это «люблю тебя» и то, кому оно было. Про последнее Бэм, кстати, не упоминает – ранить Югема – последнее, что он позволит себе сделать. — Я голос его слышать сейчас не смогу и секунды, а ты говоришь о полноценном разговоре. — И мне это говорит человек, у которого «Papillon» орет на всю комнату.       Таец сдаётся. До боли сжимает пальцами волосы у основания, кусает губы и принимается мерить комнату шагами, пока Ким не напоминает о своём существовании. — Бэм, тебе не пять лет. Возьми и позвони.       Бхукваль выдаёт громкое «ладно», а потом ещё и «не веди себя, словно ты старше», пока выключает песню и ищет Вана в списке контактов. Притворяется, что ищет, ведь в пропущенных звонках его имя лишь дважды разбавляется Чжэбомом и Югемом. — Мне при тебе звонить? — Мог бы, но Марк-хён пришёл. Так что до встречи. Я с тобой, помни об этом.       И на этой безумно радостной ноте (Бэм отчётливо успевает услышать счастливые вопли Кима, пока связь окончательно не обрывается) он остаётся один. Один, наедине с мыслями и болью, которую при общении с Югемом старается скрывать.       Он ещё минуты четыре не решается нажать на «вызов». Обычно первым звонил Джексон, и это значительно упрощало задачу. Но не сейчас. Сейчас Бэм сидит один, наедине со своими мыслями и единственное, что спасает от помутнения рассудка – Латтэ, который аккуратно пристроилась под боком. Юноша пару раз чешет у кота за ухом, а потом все же, спустя три коротких выдоха, звонит. — Не отвечай, не отвечай, не отвеч. . . — бормочет, словно это как-то поможет, ровно до тех пор, пока удивленное «Бэм?» не слышится на том конце провода. Боль в запястье чуть утихает – этот голос действует таким же эффектом, как и сигареты – притупляюще. — Привет.       У Бэма голос немного осипший из-за постоянных слез и криков, которые рождает полыхающая в запястье боль – метка в их случае скорее проклятие, а не дар свыше. Надеется, что Ван этого не заметит. Всегда можно свалить на связь или на то, что недавно встал. Хотя какой идиот будет вставать в четыре утра?       У Гонконга с Сеулом разница в час, и Конпимук подозревает, что ему отвечают лишь потому, что Джексон ещё даже и не думал спать – изнуряющие репетиции как раз в его духе. — У тебя снова бессонница?       Да, у Бэма нет мягких поцелуев, нежных слов и ласковых прикосновений, зато есть строгий отчитывающий голос, в котором скачут ноты волнения. И при этом совершенно непонятно, как они там оказались. Удивительно, но даже не спрашивает про игнорирование сообщений и звонков. — С чего ты взял? — Ты звонишь мне в четыре часа, до этого метка горела так, словно ты руку в огонь сунул, а ещё голос выдаёт.       Пальцы как-то сами по себе хватаются за правое запястье, а внутри он почему-то уже давит слезы. — Хочу поговорить. — О чем?       Таец действительно не знает с чего начать. С того, что он его любит или с того, как ему жаль, что именно Бэм его соулмейт? Кажется, об этом он уже и так говорил энное количество раз, но все равно твердит. — Я . . . Может лучше будет позвонить утром? Ты сейчас наверняка устал и меньше всего хочешь слышать мой голос. — Лучше включи камеру. Хочу тебя видеть. — Этого лучше не видеть. — Включай, — интересно, существует ли человек, который может сопротивляться этому голосу, когда в нем скользит не просьба, а самый настоящий приказ?       У БэмБэма в голове только какой-то ад, но подчиняется. И, кажется, Джексон понимает почему не надо было его просить – у Конпимука мешки под глазами, лицо, кажется, стало ещё острее. Пухлые губы кровоточат, покрыты маленькими ранками, а запястье, где чернеют буквы, покрасневшее, ведь оно чудовищно чешется. Волосы в полном беспорядке, а в глазах столько боли и мучений, что, кажется, он умирает. У Вана не так – у него только боль в запястье и искусанные в кровь губы. — Черт, Бэм-а, что с тобой? — кое-как получается усмехнуться. — Попробуешь угадать? — куда-то в ухо мурлычет Пудинг, и Конпимук улыбается так искренне, как давно не улыбался – с Югемом научишься быть неплохим актером. У Кайе даже из-за этого небольшой шок – боль из глаз не пропадает, но становится чуть легче от осознания того, что он не окончательно потерян. — Только не говори, что. . . — слова комом в горле, и это нереально мешает дышать. Им обоим. Как же порой бесит факт, что нужно все делить. В каком-то смысле спасительно – не так накрывает. Но сейчас это чертовски убийственно. Бэм не выдерживает первым – он (слава богу, что с утра надел именно такой чехол) клеит телефон к стене, а после тянется к валяющейся недалеко пачке сигарет. Да, голос Джексона помогает. Но есть всего одна проблема – этот голос чертов наркотик. И лучше перебить его табаком, чем давать ему оседать в легких, на рёбрах. Поэтому, игнорируя чужой удивленный взгляд, делает затяжку, выдыхая такой необходимый никотин. Вот так лучше. Теперь боль уходит абсолютно, оставляя после себя лишь горчащий привкус. — Ты куришь? — Зато ты узнаешь своего соулмейта чуточку лучше, как бы сильно тебе я не был противен. — Почему ты все твердишь об этом? Это ведь неправда. — Ух ты, правда? Видишь, я тоже узнал о тебе что-то новое. — Хорошо, ладно, о чем ты хотел поговорить?       Теперь он точно уверен в тупости своего поступка. Тупо было слушать Югема, тупо было вестись на поводу у собственных чувств, все это, блять, настолько тупо, что желанию сгореть изнутри просто предела нет. — Может, ты просто уже забудешь? — Бэм-а, говори и не пытайся перевести тему. Мне кажется, что этот разговор уже давно должен был случиться, — подчиняется. Опять, черт возьми, подчиняется, потому что совладать с чувствами и заставить себя сопротивляться не получается. — Я люблю тебя, вот что. И знаешь как это чертовски больно – видеть то, как ты разочарован из-за того, что на ребре у Марка-хёна не твое имя? Можешь хотя бы на одну блядскую секунду представить каково это – когда ты любишь кого-то, кто тебе и судьбой предназначен, а ты его раздражаешь только лишь по той причине, что на его запястье буквы выводят твое имя, а не другого? Знаешь ли ты, каково это – любить безответно, но так, что эта любовь уже не только в душе, а в самых лёгких, заставляет задыхаться из-за дыма и пепла умерших там бабочек? Знаешь, когда любовь под самой кожей, наполняет тебя всего, без остатка, заставляя понять, что кроме него тебе никто не нужен? Нет? Так вот, встречай тупого меня, который влюбился в человека, который никогда его не полюбит, из-за того, что сердце и мысли давно заняты другим. Встречай тупого меня, который умудрился влюбиться, как старшеклассник, поверил, что судьба дала ему шанс. Встречай меня, Джексон Ван. Человека, который готов вручить тебе все. Только вот это "все" тебе нахуй не сдалось, — ему хватает сил улыбнуться. Наглой дерзкой усмешкой, которая некрасивой линией изгибает пухлые губы. Усмешкой, в которой гребанное отчаяние. — Бэм-а. . . — Ой, а знаешь что? Иди ты нахуй, — он нажимает «отбой» и зарывается дрожащими пальцами в жесткие волосы, и единственное, в чем он находит утешение – мурлычащие на ухо Латтэ и Пудинг. Он чувствует, как они аккуратно трутся носом о его шею и руку, и дает чувствам волю. Он не кричит, нет. Просто молча рыдает, туша окурок о собственную ладонь, потому что боль, которая раздирает руку, ничего не затмит. Он просто рыдает, уткнувшись в ладони и вдыхая запах никотина, который сильнее отравляет его тупую любовь. — Прости, Югем. Кажется, я полный идиот.

***

      Съёмная квартира (в общежитие даже заходить страшно), кажется, насквозь пропиталась запахом никотина. Югем недавно сказал, что JB поклялся зайти к нему на днях, и этот день он ждет, как судный. У Бэмбэма все такие же красные глаза и запястья из-за ноющей боли. Удивительно, что метка все ещё не стала рваным шрамом. Он не ест. Он питается ледяной ненавистью к себе и табачным дымом. Он определённо точно не знает день недели и утро или вечер, зато отлично понимает, что с момента разговора прошло пять дней. И почти всю неделю он не выходил из дома.       Рядом со знаком телефона число пропущенных перевалило за 200, сообщений и того больше. А Бхуквалю на все откровенно наплевать. Ему плохо. И пусть это плохо продержится еще.       Сигареты кончились. Душевную и физическую боль глушить абсолютно точно нечем, и потому юноша просто лежит на кровати, кусая губы и таращась в потолок. Пошло все к чёрту.       Звонок в дверь. Он в больной голове отражается так, словно кто-то в колокол ударил, но заставляет себя встать. Если это лидер – ему крышка. Но уж лучше так, чем погибать изнутри в блядском одиночестве. Если кто-то ещё. . . Ну, смотря кто ещё.       В глазок даже не смотрит. А смысл? И потому просто замирает со страхом в глазах, смотря на парня перед ним. — Джексон-хён? . . — Твою мать, Бэм-а, ты что с собой сделал? — только сейчас доходит, что он, вообще-то, даже без кофты с растрепанными волосами и забитым взглядом. В ответ молчание. — Я могу войти?       БэмБэм отходит, давая пройти, и тупо пялится в его спину, стараясь понять – это сон или реальность?       Дверь закрывается, и таец идёт вглубь квартиры, где вроде вовсю убирается Джексон. — Зачем ты здесь? — Ван оборачивается, и, кажется, на его лице застыло удивление. — Что? — Зачем ты здесь, Джексон-хён? Тебе нравится с моими чувствами играться? — руки у Кайе теплые, а прикосновения чертовски приятные. Кожа под его пальцами буквально плавится, и довольный вздох, сорвавшийся с губ, удержать не выходит. — Бэм-а, ты реально идиот, если думал, что я тебя брошу. Ты можешь меня выслушать? Раз, только раз, а потом можешь меня послать, — Конпимук как-то неуверенно, но кивает. — Пойми ты, когда Марк-хён рассказал мне про метку, я расстроился по той тупой причине, что моя ещё не проявилась. Она на запястье начала вырисовываться спустя три часа. Я с тобой не говорил, потому что боялся, придурок. И то сказанное в скайпе «люблю тебя», тоже тебе адресовано.       Да, любовь у него и впрямь под кожей и в самых лёгких, потому что дышать он, черт возьми, не может совершенно. Реально задыхается. И не знает – из-за жгущих пальцев или слов. — Бэм-а, я люблю тебя, слышишь? И буду любить. Так что, пожалуйста, если я ещё за эти пять дней не успел стать полномасштабным кретином, то, прошу тебя, дай мне шанс, а?       Да, какой же он тупица, господи. Цепляется пальцами за чужую куртку, подаваясь вперёд и впиваясь в чужие губы поцелуем. Кажется, внутри пепел начинает медленно исчезать. Да. Чтобы поверить ему необходимо время. А сейчас ему просто хочется искусать эти губы в поцелуе, чтобы просто понимать, что он кому-то нужен.