Seoul Jazz

Не сказав ни слова, я тогда выскочил из спальни, прошёл мимо Хосока, что всё так же сидел на диване, глядя на потухший экран телевизора, вышел из подъезда и побежал, толком даже не зная, куда. Захлёбываясь в слезах, бежал по мосту, по тротуарам оживлённых улиц и по пустынной набережной. Я хотел убежать от себя, потому что не хотел признавать в своём лице того, кто переступил черту, кто допустил недопустимое, кто испортил всё одним необдуманным действием. На что я надеялся? Что учитель ответит мне взаимностью? Что поцелует в ответ? Наверное, для него это был шок… Как я теперь буду смотреть ему в глаза? Как я смогу заниматься спокойно, когда он находится в том же помещении, что и я? Что он подумал обо мне в тот момент? Как начнёт относиться ко мне теперь? Останется ли всё как прежде? Или былого уже не вернуть? Мороз неприятно жжёт кожу на щеках, царапая солёными кристалликами. Ноги устали и кажутся уже ватными. Отчаяние рвёт грудную клетку, стремясь воплем вырваться наружу. Я брожу по незнакомому мне родному городу, чтобы потеряться тут раз и навсегда. Но остатки разума вновь приводят меня домой… В понедельник под предлогом того, что плохо себя чувствую, не иду на репетицию. Во вторник тоже. И в среду. Ко мне даже приходят друзья, чтобы узнать, всё ли в порядке, но нет, не в порядке. У меня и правда болит сердце. В прямом и переносном смысле. Осознание того, что рано или поздно всё равно увижу его, заставляет покрыться мурашками от смущения и страха. И в четверг ничего не предвещало беды, когда в дверь позвонили, а мама пошла открывать её. Я в это время хотел выйти из своей спальни, но вдруг услышал голос Хосока и чуть ли не завалился обратно. Разум заставил запереть дверь и сидеть тихо, не издавая ни звука. Я слышал, о чём они говорили. — …вот уже четыре дня он не появляется в академии. Всё ли у него хорошо? — Ах, знаете, — вздохнула мама, — он вернулся от друзей в субботу весь болезненный, — в этот момент я пытался мысленно внушить маме, чтобы она ни о чём не рассказывала, но эта стойкая женщина продолжала, — У него небольшие проблемы с сердечным ритмом сейчас, и он пьёт таблетки. Но доктор сказал, что это скоро пройдёт. Он был такой разбитый, когда пришёл домой. Мне стало страшно за него… — Где он сейчас? — В своей комнате. Можете пройти к нему. Думаю, ему нужна поддержка… НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ЭТО… НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА… ПОЖАЛУЙСТА… Стук в мою дверь. — Сынок, открой, к тебе пришёл учитель Чон. Я сидел и весь дрожал, прижавшись спиной к холодной стене. — Сынок… Открой! Учитель здесь… Ах, извините, он иногда бывает жутко непослушным. Он сейчас должен сходить к нашей соседке, она врач, но этот парень упорно отказывается. Думаю, ему очень стыдно за пропущенные занятия. — Ничего страшного, я тогда зайду в другой раз, — я уверен, что Хосок улыбнулся в этот момент лучшей из своих улыбок. Улыбкой, от которой в животе всё становится туго, и от которой хочется и плакать, и смеяться. Он ушёл. Я судорожно начал дышать, пытаясь привести себя в порядок. Мама ругала за то, что с таким неуважением отношусь к преподавателю, но мне было совсем не до этого… Как выжечь из памяти все воспоминания? Как забыть ту влюблённость, которой я, подобно слепому котёнку, предался? К сожалению, прозреть так и не получается, и меня тянет к теплу, излучаемому Хосоком. Но и взаимности я, наверное, не переживу. Потому что слишком эмоционально… Представьте себя на моём месте. Если бы вы хранили самое сладостное на свете чувство у себя в душе на протяжении десяти лет, а потом однажды этот человек просто коснулся бы вас, отвечая взаимностью, что бы вы испытали? Трепет? Блаженство? Нет. Инфаркт. — Тэхёни, всё, хватит сидеть там. Сходи лучше к Амии, она проверит твоё давление и послушает сердце. Я подумал, что лучше не слушать моё сердце, потому что оно отбивает только одно «хосок-хосок-хосок». Иду к тётушке-соседке. На улице холодно. Выхожу за ворота, рассекая ночной мрак, испещрённый блеском фонарей. «Будь что будет, не хочу больше об этом думать», мотаю я головой в попытке обуздать собственные мысли. Поднимаю глаза и… В метрах десяти от меня мотоцикл. На нём Хосок, каким я раньше его и представить не мог: растрёпанные ветром волосы, кожаные узкие штаны, чёрная футболка, куртка-косуха, массивные ботинки… Он смотрит на меня пристально, сидя на байке. Смотрит не то с тоской, не то с лёгкой грустью. Его взгляд практически невозможно прочесть. Этот взгляд леденеет в ночном воздухе, раскалывается и осколками пронизывает меня… Ныряю в ворота соседского участка. «Он ждал меня, потому что мама сказала, что я выйду. Ждал, чтобы проверить, всё ли в порядке. И я… трус…». Слышу рёв заведённого мотора, который становится тише, а затем и вовсе исчезает… *** В автобусе очень людно, не протолкнуться. Меня прижимает куда-то к окну настолько, что я касаюсь щекой стекла. Утро понедельника уже не сулит ничего хорошего. В академии слишком тихо. Я пришёл на полчаса пораньше, чтобы взять ключ на вахте и немного поиграть. В тишине звуки ощущаются намного острее. Но чёрт, снова и снова, раза разом, ноль эмоций в игре. Идеальное знание партитуры и техники не делает музыканта музыкантом. Пока человек не вложит душу в то, чем занимается, грош цена этому делу. Никто и никогда не оценит его по достоинству. Никто и никогда не сможет прочувствовать то, что ты пытаешься передать. Злюсь и нажимаю на клавиши, словно обезумевший, пытаюсь вселить хоть каплю эмоций в этот безжизненный инструмент, но он всё также мёртво издаёт звуки. «Красиво», — скажет обыватель. «Скупо», — скажет ценитель. «Это ничтожно», — заключит профессионал. — Ты можешь лучше, — говорит Хосок за спиной, когда я отчаянно захлопываю крышку. Он застаёт меня на пике безумия, когда хочется бросить всё и сбежать, признав, что это дело не твоё. Он застаёт меня на пике эмоционального срыва из-за неразделённой влюблённости. Он застаёт меня врасплох… Подвигает ещё одну табуретку к инструменту и садится рядом со мной, поднимая крышку фортепиано и нежно проводя по клавишам рукой, словно пытаясь успокоить. — Это, — низким глубоким голосом говорит учитель, — инструмент. Роль любого инструмента — передать наши чувства. И если сам музыкант не понимает, какие чувства хочет донести игрой, инструмент никогда не сможет их передать, — Хосок мягко давит на клавишу, — сейчас я слышу лишь пустое «ми», не более. Это просто звук без контекста и огранки. Необработанный звук, вырванный из ряда пляшущих нот в партитуре. Изменится ли ситуация, если я сыграю несколько нот? Нет. Это будут всё те же ноты, вырванные из партитуры. И даже когда сыграю всё произведение — это будет вырвано из контекста. А контекст — это наше душевное состояние. Нужно не просто играть, злясь на себя и на инструмент, что не получается играть эмоционально. Нужно услышать то, что находится внутри тебя, прочувствовать это и вдохнуть жизнь в игру. Я сидел, потупив глаза. Хосок был тёплым, хоть и только недавно пришёл с улицы. От него веяло мягким мускусным ароматом, согревающим изнутри и плавящим любую попытку сказать хоть что-то. Какое-то время мы сидим с ним в тишине и смотрим на клавиши. — Думаю, между нами вышло небольшое недопонимание, — сказал Хосок тихо, пытаясь не задеть меня, обходительно выбирая слова, — Ты воспринял всё слишком близко к сердцу, Тэхён… — Я…- в горле запершило, — я не хотел, честно… — Как твоё сердце? — Что? — взглянул я на него и поймал взгляд. — Твоя мама сказала, что у тебя что-то с сердечным ритмом… Тёплая рука Хосока вдруг коснулась моей груди в районе сердца, и, готов поклясться, именно в ту самую секунду сердце сократилось так сильно, что даже загудело в ушах. — Бьётся так быстро…- задумчиво сказал учитель. Я смотрел перед собой, он видел мой профиль, — Что сказала тебе соседка? Мне было страшно открыть рот, потому что казалось, будто за этим действием последует неминуемая смерть. — Ты так переживал из-за поцелуя? — Чон слегка сжал ладонь и выпрямил её, погладив кожу через ткань водолазки, — Ты просто много выпил, вот и всё. Не стоит из-за этого волноваться… Знаете, что меня в тот момент больше всего волновало? Его рука на моём сердце. Уже даже на поцелуй было плевать. Прямо здесь и сейчас, он смотрит на меня и надавливает на грудную клетку. Может быть, он делает это, чтобы успокоить моё сердцебиение, но правда в том, что сердечный ритм втрое ускорился ровно с того момента, как он зашёл в репетиционную. Я накрыл его руку своей ладонью, чтобы он перестал гладить то, что так сильно болело из-за него же. Он остановился… я чувствовал его тёплое дыхание у виска, и, зажмурив глаза, попытался представить, что всё вокруг перестало существовать, что я сижу где-нибудь в цветущем саду под сакурой, на меня осыпаются мелкие лепестки, розовым невесомым дождиком оседая на одежде, ресницах… И рядом он, самый светлый человек изо всех, кого я встречал в жизни, тот, кто воодушевит меня и погубит… — Тэхён, — слышу я родной шёпот, — береги своё здоровье, ладно? Я киваю, не открывая глаз, и сильнее сжимаю ладонь преподавателя у себя на груди. — Скоро все придут… — Да, — отвечаю я еле слышно и выпускаю тёплую руку. Хосок встал и вышел из репетиционной. Я провёл дрожащими пальцами там, где коснулся меня преподаватель, и в отчаянии посмотрел на дверь позади. — Верните мне то, что украли…- заплакал я, — Верните мне моё сердце…