Жить в твоей голове

но всё-таки, между прочим, /пусть я и обесточен/, ты весь, до ресниц и точек — причина того, что я жив.

       Больно. Лезвие медленно впивается в кожу, мучительно делая надрез. Сначала, сквозь пелену воды, изменений заметно не было, но затем из царапины медленно стала вытекать алая жидкость, растворяясь в воде. Славе нравится. Он любит делать себе больно. Парень обожает разрушать себя.

Обожает разрушать себя.

       Примерно этим он и занимался на протяжении трёх месяцев. Медленно уничтожал себя, разбирая сознание до молекул, чувствуя себя пустым и неполноценным. Заглушал внутренние вопли сознания всеми известными способами. Посылал костлявой открытки, воздушные поцелуи, а сейчас… кидается в объятия её цепких холодных рук. Слава больше не хотел медленно приближаться к ней. Он жаждал всё и сразу. Ему надоело.

Ему надоело.

       Так жить Славе тоже надоело. Сигареты. Парень курил всегда быстро, за один перекур три стабильно. Winston, Parliament, когда денег становилось меньше — Ява. Никотин надеждно въелся в его легкие, пропитал собой все внутренности Карелина. Но ничего больше. Хотя, кажется, парень буквально молился всем богам, которых знал, о раке. О более мучительной смерти.        Алкоголь. Это не было способом убить себя, хоть и способствовало неплохо. Алкоголь — звук ласкал слух, заставляя желудок сжаться то ли от ужасного отвращения, то ли от ужасного желания. Прекрасный способ облегчить боль. Глоток за глотком, жизнь приобретает новые краски, окрашивается в особенные цвета, звучит иначе. Каждый миллилитр виски, пива, коньяка или водки в организме заглушает боль, мысли топятся, больше не душат. Становится спокойнее, сон крепче и дольше, сны лишены уродливых рож и кошмаров, лишь темнота, только спасение.        Наркотики. Нет, он не наркоман. Слава легко может остановиться. Он зависим, но, увы, не от таблеток, не от травы. Это способ спастись и убить себя. Комбо, блять. Чувство эйфории всегда приносило с собой решение всех проблем. Они словно стирались ластиком, нет, штукатуркой из измученного сознания. Любые заботы теряли своё значение. Слава оказывался в собственном мире. В мире, где есть только его эмоции. Все яркие, чистые, спокойные. Даже, кажется, счастливые. Он хотел бы вечно обитать там. В собственной вселенной бесконечно долго, погруженный в чувство расслабленности. Но, даже под наркотиками, со зрачками, не реагирующими на свет, он видел бездну. Ту самую, куда катится. Дно, которое он хотел ощутить, чтобы твёрдо стоять на ногах.        Он измучил себя. Организм был похож на жалкую полу-дохлую гусеницу. Иммунная система, мозг, сердце, печень, почки… Всё рушилось, как домино — одно цеплялось за другое и падало, падало, уничтожало, крушило. Славе было тяжело. Но он хотел, чтобы тяжесть притянула к самой низкой отметке. Он не боялся глубины. Он боялся быть тем, кем не является.

Он боялся быть тем, кем не является.

       Гнойный. Что вы видите за этим псевдонимом? Ничего. Нет целей, нет мечты, нет задачи, нет будущего — есть пустота. Он любил её, любил своё внутреннее одиночество. Любил, потому что без них и жизни не представлял. Обожал, потому что кроме них ничего и не имел. Что вы видите за маской? Каждый баттл — произведение искусства. Каждый трек — последняя параша. Неискренняя, блять. А ему просто страшно. Страшно снять маску, рассказать, что разносит его изнутри. Все привыкли к Гнойному, Слава тоже привык. Никто не готов лицезреть лицо Карелина. Юноша не готов его показать. Проще хранить пустоту.

Хранить пустоту.

       Хранить в себе пустоту, чтобы тебя хоронили тихо, без почестей. Зачем они тебе? Был бедным, сейчас бедный, будешь бедным. Каким рождён, таким и помрёшь. И речь вовсе не о деньгах, не о дорогой мебели, не о шмотках. Речь о других богатствах, которых Гнойный лишён, обречён жить без них, — любовь, близкие люди, искренность, понимание… бесконечный список. В жизни ему их не светит, увы, но… без них жить не хочется. Он пытался всё исправить, но загнал себя туда, откуда один выход — ниже до самого дна и… смерть.

From: Гнойный To: Лысая Карлица Text: Проебался я, Миро, проебался. Не могу так жить, не хочу. Мне похуй, что не прочитаешь скорее всего. Просто знай, сука ты такая, что я люблю тебя. И меня убивает это, я сам себя убиваю. Прощай.

Я сам себя убиваю.

       Слава уверенно печатает, отправляет, а затем смеётся. Кому он нужен? Карелин Мирону не нужен. Парень сам себе уже не нужен, что говорить о звезде. У него небось концерт сейчас. Или тусовка с «семьёй». Он тоже хотел быть частью семьи Фёдорова, другой семьи, о которой не кричат на каждом углу. Быть для него человеком, которому можно рассказать всё, что топит душу в омуте боли, безразличия, разочарования. Быть человеком, которому можно прошептать на ушко «я люблю тебя», зная, что услышишь в ответ. Быть человеком, которому вкладываешь в руку кинжал, зная, что удара не будет, но храбро предлагаешь уничтожить себя. Ты знаешь, где болит, бей.

Бей.

       Конечно, Слава бы не ударил. Но Мирон его бил. Не зная, правда, что колотых ран нанёс больше сотни. А Карелин каждую берёг, каждую боготворил, кажду возносил. Окси — бог. Бог его израненного существа, уверенно держащий нож, решающий, когда стоит сделать финальный удар. Молчание, игнорирование, каждое касание на баттле, достойно принятый проигрыш, бутылка воды… Слава проиграл, выигрывая. В детстве он и подумать не мог, что так бывает. Что главная победа в жизни несёт в себе лишь горечь поражения. И ничего больше. Хотелось убиться, переслушивая то, что Мирон думает о нем. «Ничего за душой» — правда. «Увертливый гад, зацепиться нельзя» — правда. «Ты вообще не герой» — правда. «Ты боишься меня и себя» — ложь. Тысяча масок, лиц, какую показать сегодня? За чем прятаться сегодня? Мирону он был готов предстать без масок, но… Слава уже сам забыл, кто под ними. Какой он на самом деле? Жалкий.

Жалкий.

       Больно. Конечно, надрезать кожу не так больно, как получать по ебалу за гаражами, когда в одиннадцатом классе допизделся. И не больнее перелома ребра, когда заступился за девушку. Куда ты лезешь? Ты ведь не герой. Не пытайся помочь. Ты делаешь только хуже. А все равно лезет. Не может он не помочь тому, кому помощь нужна. Только ему никто не собирается помогать. Слава один. Сейчас один. Всегда один. Жалость — именно это испытывает Карелин, когда резко проводит лезвием от запястья до локтя, наблюдая, как кровь покидает тело. Медлит, не делает второй разрез. Пока есть шанс передумать. Размышляет о чем-то большем.

Размышляет о чем-то большем.

       Другие самоубийцы испытывают боль и жалость к себе? Они думают о том, что слишком никчемные для этого мира? Измеряют уровень своего дна? Они думают о чем-то хорошем, шагая в длинные руки Смерти? Или их мысли заполняет лишь боль? То, что толкнуло на первый и последний надрезы, на балансирование на краю подоконника и на тот прыжок, на покупку таблеток и судорожную распаковку последней из 72, на затягивание петли и отталкивание табуретки? Резать вены в ванной — не честно. Есть шанс передумать. Но Слава всегда играл грязно. Всегда играл нечестно. Пора выпустить из себя эту грязь. Карелин рвёт лезвием кожу второй руки, улыбаясь, кусая нижнюю губу от колючей боли. Интересно, почему всегда было так проблемно найти его вены, чтобы взять кровь? Он же легко смог их вскрыть. Наверное, идиот. Наверное, пожалеет.

Наверное, пожалеет.

       Жалели ли люди за два — три этажа до смерти? Жалели ли люди на 63 таблетке? Жалели ли люди на минуте без кислорода? Или в ту секунду, когда ломался позвоночник? Жалеют ли на 25 минуте, когда практически вся кровь смешалась с тёплой водой? Наверное, жалели. Наверное, хотели что-то исправить. Но поздно. Если смерть хочет тебя, ты её не остановишь.

Не остановишь.

      Интересно, сколько ещё новых треков Карелин не услышит? Сколько фильмов не посмотрит? Сколько новых вкусов чая не попробует? Чай — всегда хорошее решение. Но сейчас покоя хочется больше, чем чая. Намного больше.       Кто первым скажет, что сердце не бьется? Кто первым скажет: «Слава не дышит». Кто обнаружит труп? Кто объявит это в новостях? Кто скажет об этом Мирону, что всё, что точно конец? Кто заберёт себе Коху? Её нельзя на помойку. И в доказательство в квартире раздаётся жалобное «мяу», прости, котик, но сейчас тебя не погладят. Сейчас тебя не обнимут. Твоего хозяина просто слишком долго никто не обнимал. И он нашёл выход. Смерть обнимает крепче, чем наркотики, алкоголь и дым. Смерть от себя не отпустит никуда. Смерть не предаст и не бросит. Но страшная штука — Смерть.

Смерть.

       Слава слышит, как она звонит в дверь. Замирает у порога, ждёт ответа, звонит снова. Он не будет открывать. Карелин хочет спать. Спать в розоватой воде в белоснежной ванне в своей поношенной одежде. Он морально устал, юноша истощён физически. Сон все исправит. Тьма зовёт, она ждёт, она раскрывает объятия.        Смерть звонит в дверь все настойчивее. Ему кажется на секунду, что это уже не метафора, родившаяся в его голове. Но мысль отлетает в сторону — звонить некому. Звонить сюда не за чем. Забытое богом место, порабощаемое тьмой, оставленное светом. Слава прикрывает веки. Тело остаётся без света, в сознании словно выключили лампочку. Нет, Машнов сам разбил эту лампочку. Как в школьные времена в своём подъезде, давно уже. Они тогда очень прикольный звук издавали, когда разбивались. Сердце с таким же звуком билось. Наверное, лампочкам было больно, как и Карелину. Парень улыбается. Вдруг, он тоже лампочка. Всего лишь одна из тысячи лампочек в руках школьника-дуралея, которая вот-вот разобьётся. Тело — тонкая стеклянная оболочка, легко повредить. Все эмоции и мысли, его разум и душа — золотое свечение, которое вот-вот померкнет. Смерть ведь всегда тушит всё. Смерть всегда забирает своё.

Смерть всегда забирает своё.

      Смерть находит ключ в двери, проникает в квартиру, находит дверь в ванну. Костлявая радостно зовёт его, как старого друга, перекрикивая жалобное мяуканье и зов, который наполнен лишь жгучей болью. Такой же болью, что отправила Славу в ванну. Вода уже остыла. Холодно. Одежда неприятно липнет к телу. Противно. Но юноше все равно. Карелин хочет лишь спать.        Смерть тянет к нему свои уродливые руки, пряча безликое лицо под капюшоном чёрной мантии. Пальцы у смерти длинные, изящные. Она зажимает Славу в объятиях, собираясь сжать сильнее и поглотить в свою тьму, но… его вытаскивают из ванны. Вытаскивают грубо, задевая ногой за бортик, чертыхаясь и матерясь. Покрывают пробки на чем стоит свет, смешивая ругательства с молитвами. Тихо повторяя: «идиот», прося его о чем-то, умоляя не спать.

Не спать.

      Всё происходящее больше похоже на перетягивание каната. Слава — лишь флажок посередине веревки. С одной стороны свет, с другой тьма. Костлявая играет, как Слава, грязно. Она зовёт его, тянет ручки, обещает спокойствие и покой. И он готов уйти. Но держат Карелина слишком крепко. Прижимают к себе, просят не спать, клянутся, что все будет хорошо. Машнов пытается не спать. Но сон выглядит так… привлекательно.       Он слышит обрывки речи. «Попытка суицида», «Адрес? Сейчас…», «Быстрее, умоляю, быстрее, вы обязаны его спасти», «Любые деньги». Тепло. Несмотря на мокрую одежду, прохладу обнимавшего его тела, тепло разливается по телу. Его спасают. Его есть кому спасать. Пытается сказать что-то, но не выходит. Обидно. Надо поблагодарить. Сказать, что ему тепло. — Не спи, только не спи. Я тебя прошу, не закрывай глаза, Слав, не закрывай глаза. Ты слышишь меня? Только попробуй глаза закрыть, если умрешь, я тебя на том свете ещё раз убью.        Голос знакомый, но он не может понять, кто это. Старается открыть глаза, но вместо нечеткого изображения — лишь лицо Смерти. Она везде, в каждом движении или слове. Секунда за вечность. Умирать в объятиях человека приятнее, чем в окружении воды. Погибать уже и не хочется. — Слав, ну не закрывай глаза. Сейчас тебе помогут, сейчас уедем в больницу. Кровь практически не течёт, все хорошо будет, обещаю, всё хорошо будет. Только не спи, ладно? Мы тебя вытащим. Вместе выкарабкаемся. Это ведь так просто, да, глаза не закрывать? Всего лишь-то. Ты ведь можешь, я верю, можешь.        Голос звучит мягко, успокаивающе. Под него хоть всю жизнь и засыпай, но сейчас хочется сделать ему приятное — не смыкать веки. Пытаться не спать. Сон — сейчас не самое важное. Сон — это тьма. Тьма — это отсутствие света. Отсутствие света — бездна. Бездна — небытие. Небытие — смерть. Смерть — отсутствие жизни. Мыслить Карелин мог лишь так — логическими цепочками, ничего лишнего. Пытается подать голос — не выходит. У него никогда ничего не получается. Даже умереть нормально не может. Ведь умирать-то уже и не хочется.

Умирать не хочется.

      Смерть несла холод и уродство, она сама была уродливой. Сейчас же Машнов был окутан в тепло из живых объятий. И не было ничего приятнее. Но объятия его отпустили, и он снова будто потерялся в пространстве. Слава дёрнулся, как младенец, пытающийся найти мать, свою защиту, на большой кровати. Только теперь эта кровать — вся жизнь и весь мир. — Я рядом. Две минуты, даже меньше, и я возьму тебя за руку, обещаю. Ты ведь веришь мне, да? Тебе помогут, мы тебя вытащим. — Вы с ним, как с ребёнком. Близкий друг? Небось тяжко такого рядом с собой держать, — незнакомый, противный голос. Басистый, низкий. Он тоже считает, что Слава жалок, что от Карелина одни проблемы. — Больше, чем друг, — отвечает тёплый голос, но он дрогнул, осекаясь. В секунду молчания, будто в нем произошла целая война, решавшая исход всей жизни, обладатель голоса даже не дышал, кажется. — Я им дорожу очень, люблю его. Ты ведь слышишь, Слав, люблю тебя. Только не засыпай, ради бога, не засыпай.        Слава улыбается под тихое «голубые», но ему все равно. Им кто-то дорожит. Его кто-то любит. Его спасают.

Его спасают.

      И вот, его берут за руку. Хочет сжать в ответ, но не может. Но он чувствует, что этого и не надо. — Мы едем в больницу. Ты ещё чуть-чуть не спи, а там тебе помогут. Обещаю, ты будешь жить. Будешь ты жить, слышишь?       Голос, словно прозрачная речка, сквозь него видно душу. Слышно каждую мысль, что наполняет чужую голову. Там шторм, рвущий и мешающий между собой органы, отправляя сердце куда угодно. Через мгновение — штиль, убаюкивающий тонкие струны нервов. «Ты будешь жить». Интересно, кого он убеждает больше? Славу или себя? С кем он сейчас борется? С собственными демонами, которые пророчат лишь худший исход, или с костлявой, что так властно сжимает вторую руку Славы? Он теперь её маленький мальчик. Просто так не отдаст. Юноша сам к ней пришёл. У неё все права. — Мне нельзя сейчас с тобой, прости. Но я тоже в этой больнице, буду ждать, когда ты меня позовёшь, хорошо? Не засыпай, Слав, что хочешь делай, но не засыпай. Тебя спасут, обещаю.        И Славу уносят. Обладателю голоса, несущему свет с ними нельзя. А вот Смерти можно. Ей не писаны правила. Её ничто не удержит. Поэтому один игрок в игре между двумя мирами продолжает держать Славу за руку и звать с собой.

***

я никому тебя не отдам. даже господу Богу. я устрою такую войну, что к тебе все забудут дорогу.

Война.

      Во время войны не всегда приходит голод. И она не всегда несёт в себе смерть. Война — то, что с нами происходит ежедневно. Мы в постоянной борьбе. И эта борьба рвёт нас на части. Рассвет Фёдоров встретил напротив палаты, где спал Слава. Мирон не знал, что именно его привело в квартиру Гнойного — нежелание, чтобы Карелин умер из-за него или не желание, чтобы из-за него умер Карелин. Что на него нашло, когда он ляпнул, что любит его? Наверное, не стоило так. Если теперь он его оставит, то это ложь и предательство. И что страшнее — оставить Машнова одного или принять то, что оставлять Славу просто не хочется?       Жиду казалось, что в тот миг, пока он ждал приезда скорой в ванной, останавливая кровь и прижимая Славу ближе к себе, Мирон смог увидеть Гнойного без тысячи лишних слоёв кожи. Фёдоров не хотел зайти в палату и вновь лицезреть змею, готовую плеваться ядом. Мужчина хотел увидеть парня, которого отвоевывал у Смерти своими силами. За которого был готов бороться с богом, с дьяволом, с этим миром. Мирон не знал, что с ним происходит. И ответа искать не собирался. Если… если сердце требует общества этой беременной цапли, значит, он от него и на шаг не отойдёт.       Врачи сказали, что Славу спасло чудо. У него практически не было шансов выжить. Да и очнулся парень в рекордно короткие сроки. Открыл глаза, тихо постанывая от боли по всему телу и пытаясь вспомнить, что он забыл здесь. На руках были швы, в венах капельница. А на пороге стоял тот, кого он просто не мог видеть, поэтому взгляд тут же перешёл на окно. Белые жалюзи пропускали в палату совсем немного света, но так было идеально. — Доброе утро, Слава. Ты меня так напугал, — голос был мягким, тем самым, что не давал ему вчера уснуть. Фразы доходчивые, словно говорили с маленьким ребёнком. — Если ты тут из-за жалости, то уходи. Я не нуждаюсь в твоих подачках. «Буду с ним, потому что иначе эта истеричка вскроется». У меня тоже есть гордость, — выпаливает Слава, кидая на Мирона изредка испуганный взгляд. — Опять ты Гнойный. Опять ты наполнен ядом. Я здесь, потому что хочу здесь быть, спать рядом на этих стульях, чтобы помочь тебе. Во мне нет ни капли жалости, — отвечает Фёдоров также спокойно, но в голосе проскакивают грубые нотки. Слава от них успокаивается. — Мне стыдно до ужаса. Лучше бы я того… — Закрой рот. Поживёшь с чувством стыда, ничего страшного. Главное, что поживёшь. Тебя врачи с того света вытащили, придурок. Я тебе за мысли такие накостыляю. —С чего ты так решения свои меняешь? То знать меня не хочешь, то… то спасаешь жизнь? Тебя просто мучает совесть, что из-за тебя могли убиться. —Я все ещё здесь, потому что без этих ебаных масок тебя увидел. Того Славу, с которым хочется рядом быть. Выключи в себе Гнойного, просто побудь собой. Если ты снимешь броню, я не начну обстрел. Ты можешь поверить мне.

Ты можешь поверить мне.

      Слова пролетают в сознании. Гнойный тяжело вздыхает и словно разваливается на две части, оставляя лишь личину. То, что Мирон когда-то назвал пустым. — Спасибо, что спас мою жизнь. Не знаю, что надо сказать ещё. — Я всегда готов помочь тебе. Только не пугай меня так второй раз, я с ума сойду.       Слава кивает. Молча кивает, испуганно разглядывая Фёдорова. Он словно иллюзия, которая исчезнет, если отвести взгляд. В Славе война — как жить дальше с клеймом «суицидник»? В Мироне война — уйти или остаться? Но, на самом деле, он уже принял решение.

***

Жить в твоей голове и любить тебя отчаянно.

      Мирон Славу уничтожил. Одним словом раз и навсегда. Так, что никто не склеит, не исцелит, не исправит. Мирон же его и собрал. Вложил всю душу, чтобы Слава был счастливым человеком, не обращал внимания на свои шрамы. Не только те, что на руках, но и на те, что в душе и на сердце. Мирон старался, потому что тоже любил. Случайно влюбился. В Славино скромное: «если тебе не трудно». Влюбился в его голос, который иногда звал Мирона сквозь пелену сна. Влюбился в душу, которая была лишь о нем.        Фёдоров снова целует Славу в лоб, когда тот уже спит, поправляя одеяло. Мирон улыбается, когда садится на краешек кровати, сочиняя новый текст. Слава улыбается сквозь сон, когда слышит, что недалёко родной голос напевает неизвестный миру куплет. И смерть… смерть тоже улыбается.