Король Пушистик... Пушистик ли?

— Люди снова забрали… Снова забрали у нас всё! Они забрали у меня… последнее. Такие слова шептал Асгор, тоскливо глядя вслед уходящей Ториэль. Королева шагала быстро, не оборачиваясь, сжигая за собой все мосты, вся поглощённая намерением во что бы то ни стало спасти любого упавшего в Подземелье человека. Даже лишившись двоих детей, она всё ещё верила, что решить проблему Королевства можно мирным путём, не совершая убийств и не устраивая войны. Асгор не верил. Его слишком захлестнули эмоции — сначала прилив неизбывного горя при виде мертвенно-бледного лица приёмной дочери и разлетающегося праха родного сына, затем вспышка безумной ярости, во время которой и была принесена роковая клятва, а потом, когда Ториэль впервые взглянула на него глазами, полными боли и разочарования — пустое, обессиливающее отчаяние. Высокая фигура королевы становилась всё меньше, готовая вот-вот скрыться вдали, а Асгор всё так же тупо и неподвижно смотрел ей вслед, почти не чувствуя, как из глаз сами собой текут слёзы, оставляя на шерсти мокрые дорожки. Она ещё не пропала из вида, а он уже тосковал и, что было всего непонятнее, винил в случившемся людей. Ему трудно было воспринимать происходящее. Всё сквозило через пелену и тупую боль в груди. Люди, люди… Они убили его сына. Того, кто — Асгор был уверен! — не причинил им ни малейшего вреда. И из-за этого — да, именно из-за этого! — теперь от него уходила жена. Асгор не осознавал, не мог осознать, что потерял возлюбленную не из-за людей, а из-за своей клятвы их убивать. Об этом бы ему подумалось в последнюю очередь. Сейчас он лишь плакал и неподвижно стоял, не в силах заставить руки не трястись мелкой дрожью. — Одно из двух: или она вернётся, или у неё ничего не получится, — зазвучал над ухом знакомый голос. Асгор сделал огромное усилие, чтобы повернуть голову — и то удалось ему это только потому, что Ториэль наконец-то скрылась. Рядом с ним стоял Герсон, смотревший сочувственно, но вместе с тем куда спокойнее, чем он сам. Неужели он не понимает, что происходит? — Она ушла, — сказал Асгор вместо ответа, и эта фраза, произнесённая вслух, показалась ему дикой. — Она ушла. Они забрали её. Что теперь? — Теперь ждать, когда она вернётся. С семью людьми. Или после них. Асгор ничего не ответил. Только вздохнул так тяжело, как будто держал на плечах увесистый камень и никак не мог его сбросить. Герсон, помолчав, продолжил: — Понимаю твоё горе. Вот примерно поэтому не тороплюсь влюбляться. Однако же перемелется. Рано или поздно один из вас докажет другому, что был прав. Или вы оба сойдётесь на том, что в чём-то правы. Как знать. — Кто прав?.. — Асгор отозвался почти эхом. — А Бог его знает. Судить вас не возьмусь. Тем более что ситуация такая, что ничего не разберешь. Сплошные эмоции. Но уж коли пообещал, так держи слово. А вообще — постарайся не думать об этом пару дней. Тебе бы сейчас побыть одному, собраться с духом… У тебя народ остался. А ему нужен сильный король. Асгор молча кивнул и побрёл к своему дому, с трудом передвигая ноги. Герсон за ним не пошёл. И даже не проводил его взглядом, оставляя в покое, чтобы тот пережил случившуюся трагедию. Потом король вспомнит, что в глазах Герсона, несмотря на относительно спокойный тон, было полупечальное понимание, сочувствие, поддержка, и осознает, что это было намного лучше, чем попытка порыдать вместе с ним в платок. Герсон не любитель демонстрировать сильные эмоции, не романтик, не трагик — и с возрастом эта черта в нём только усилится. В нём накрепко засела спокойная, доброжелательная, сочувствующая черепашья мудрость — частью позитивная, частью скептическая. Но в тот момент Асгору было не до того, чтобы это понимать. Ему показалось, что Герсон его недопонял, не проникся всей глубиной его горя. Мысленно отмахнувшись, Асгор вошёл в опустевший дом. Как, как случилось, что он уберёг свою любовь во время войны, спас свою жену от схваток, от смерти, от ран, скрыл её в Подземелье, спрятал от человеческих рук и глаз — а теперь не удержал практически в мирное время? Как у него смогли отнять её на расстоянии, даже не прикасаясь к ней? События известны, события ясны, но внутреннее состояние Асгора явно шоковое. Он как будто не мог поверить и принять, что она ушла. Король ушёл в комнату, опустился на кровать и сел, ссутулившись. Мысли снова и снова возвращались к войне, как будто там крылась разгадка его нынешнего положения. Тогда он был героем. Его Королевство потерпело поражение — но он сумел спасти и удержать Её. Ториэль не участвовала в битвах. Она могла бы, безусловно, могла — кому, как не Асгору, знать, насколько мощна её магия? — но у неё нашлись дела поважнее. И дело было вовсе не в её нежелании обороняться. Как известно, монстр, не желающий сражаться, имеет слабую защиту. Но это точно не о Ториэль. Она всегда оставалась на редкость волевой женщиной, подчас предпринимавшей более твёрдые и решительные действия, чем её муж. Она не испугалась, не спасовала, не спряталась. Она сознательно сделала выбор не причинять вреда людям и при этом не давать им ранить монстров. На протяжении всей войны Ториэль находилась где-то в тылу битв, ставила на ноги раненых монстров, тратя силы на исцеляющую магию, помогала им спасаться, несколькими словами возвращала веру в лучшее, раздавала указания всем, кто попадал в её руки. И только когда люди добирались до неё и до тех, чьи жизни она стремилась спасти, стараясь не плакать над кучками развеиваемого ветром праха — лишь тогда она встречала их неслабыми огненными залпами — впрочем, не убивавшими, а лишь отшвыривавшими на приличное расстояние. Но и это производило нешуточное впечатление. Монстр-босс, как-никак. А вот Асгор сражался. Что называется, на передовой. Он должен был вести монстров за собой, собрать все силы Королевства на то, чтобы защититься, чтобы не дать просто истребить всю расу начисто. Переубивать людей у монстров желания не было, а вот отстоять свою жизнь и свободу — было. И Асгор отстаивал. Он мощной, грозной скалой надвигался на врага с огромным трезубцем наперевес. Те, кто впоследствии знал его, как кроткого, невиннейшего Пушистика с чашечкой ароматного чая в руках, поразились бы тому, насколько воинственно выглядел он в бою. Король был движим чувством ответственности за свой народ и подавал ему достойный пример. Другим примером был всё тот же Герсон, тогда ещё мало кому известный молодой парень. Волна врезалась в волну, слышался звон клинков, крики ярости, крики страха, крики боли. Всё происходящее напоминало больше безумную стычку, чем организованные военные действия. Люди нападали со всем оружием, какое у них имелось, и где-то в толпе среди них мелькали яркие одежды чародеев. Асгор старался прорваться к ним, чувствуя от них беду. Вот ему навстречу вышел какой-то рослый здоровяк и без долгих предисловий ринулся в атаку. Оружие столкнулось с трезубцем, затрещало, заскрипело и вскоре сломалось, не выдержав. Человек оказался с пустыми руками под дождём огненных шаров, летевших на него со всех сторон. Ему пришлось скрыться, прикрывая руками дыры в подпалённой одежде. Оранжевый, голубой, оранжевый, голубой, голубой! Ох, и путались же люди, что им делать! На их глазах алый трезубец менял цвет и со свистом рассекал их ряды. Прежде, чем они выучили, что при голубом свечении нужно стоять, а при оранжевом двигаться, древко трезубца многих посшибало с ног, а многим после этого тяжело было подняться. И если от оранжевого беспорядочные попытки увернуться ещё спасали, то голубой долго вводил в недоумение и наносил рану за раной. Жалел ли людей Асгор? Где-то в глубине души жалел. Но сейчас было не до этого. Боль и переживание за свой народ вкупе с твёрдым намерением защитить его брали верх. Асгор шёл вперёд. Фиолетовая мантия развевалась за плечами, солнце — последние лучи солнца, светившие монстрам! — отражалось от золочёных наплечников и от короны. Последняя боевая мощь будущего правителя горы Эботт — и красочно иллюстрирующее её великолепие. Удар, ещё удар, но броня выдерживала. Асгор не собирался уступать, и его защита пробивалась с трудом. Клинки отскакивали от прикрытых мантией доспехов, затем — оставляли лишь небольшие трещины. Король продолжал наступать. Наступать, прикрывая. Продвижение вперёд давалось медленно, но верно. Он помнил: где-то позади Ториэль. Он помнил: где-то позади монстры, которые уже пострадали и не могут сражаться, но хотят жить — и возможно, сейчас хотят жить острее, чем когда-либо. Ради них… Ради своей королевы… Сдаваться нельзя. Но его соратники были не так сильны. Время шло, шерсть намокала, корона съезжала набок, трезубец натирал ладони, оставляя мозоли, а на фиолетовой мантии оседало всё больше праха. И пусть люди тоже слабели — к королю приходило осознание, что монстрам не выдержать этой войны, не выйти из неё победителями. И эта мысль резала острее любого меча. Окончательный же удар был принесён Герсоном. Он продрался сквозь толпу изрядно подуставших монстров к королю со словами: — Плохие новости, Асгор. Люди сумели обойти нас с боков. Пока мы сражались здесь, впереди, они зашли в тыл. Они добрались до Ториэль. Королева сражается. Королева находилась в бою одна! Без него! Душа Асгора засияла белым светом. Волнение за любимую, вспышка ярости сродни той, которую он ощутил спустя много лет, узнав о смерти любимых детей, осознание, что он не может просто так взять и бросить всё, чтобы побежать назад, потому что предаст этим смерти целые толпы монстров… Всё это смешалось одновременно. Хриплое дыхание вырвалось из груди Асгора. Но Герсон нашёлся быстро. — Иди к ней, я прикрою, — посоветовал он громко, но отчего-то как будто спокойнее, чем следовало бы. И, поймав взволнованный, усталый, сдержанно-яростный взгляд повелителя, прибавил: — Уж поверь, я справлюсь. Будешь бежать в тыл — посмотри немножко по сторонам между делом, я хорошенько расчистил дорогу. Делать было нечего, Герсону пришлось довериться. Асгор хлопнул его по плечу — несколько сильнее, чем нужно — и, взмахнув фиолетовой мантией, бросился назад. Не дав уцелевшим монстрам опомниться, Герсон потряс в воздухе молотом. — Остаёмся! Сдерживаем натиск! Дальнейшее продвижение не имеет смысла, но в бегство обращаться нельзя! Если отступаем, то медленно и сдержанно! Нет, монстры не обратились в пустое бегство, давая перебивать себя по дороге. Ситуация заметно преломлялась в пользу людей, и обращались ещё в прах отважные воители, но не так часто, как могло бы быть. Асгор торопился к Ториэль. Он боялся, что не успеет, и одновременно опасался, что вслед за ним побегут монстры, которые его увидят, и спровоцируют этим массовую человеческую погоню. Но этого не произошло. Бывали отдельные личности, по инерции кидавшиеся за ним, но вскоре они понимали, что масштабной волны отступления ещё нет, что король спешит по каким-то другим делам, и всё возвращалось на круги своя. Увидев Ториэль, Асгор на минутку остолбенел. Королева меньше всего напоминала забитое перепуганное существо. Она загораживала собой раненых монстров и с выражением скорбной решимости на лице раскидывала подступавших людей огненной магией. Вокруг неё отдельными группками сходились в бою люди и монстры, многие, чувствуя, что вот-вот погибнут, старались вернуться к ней, у кого-то не получалось… И Ториэль стояла до последнего — не убивая людей, но и по максимуму не позволяя им подходить близко. Сколько она так уже держала оборону? Не так уж и мало, если сложить время, пока Герсон обнаружил её в таком положении, пока добрался до Асгора, пока Асгор достиг места, где она сражалась… Но король не собирался оставлять всё так. Запыхавшийся, взмокший, покрытый пылью и присыпанный чужим прахом, он бросился к возлюбленной на выручку. Вблизи стало понятно, что и сама она уже ранена. Не очень сильно. Но ранена. И от этого в глазах Асгора зажглось ещё большее раздражение. Несмотря на порядком истраченные силы, он начал с того, что воспользовался исцеляющей магией. Огненное кольцо сомкнулось вокруг Ториэль, возвращая ей силы и избавляя от боли. Улыбнувшись, та сделала то же самое. Эти меры не могли зарастить трещин на доспехах короля, но подкрепили его и заставили взглянуть бодрее. Напряжённая, измученная усталость исчезла из глаз. Теперь они могли биться вдвоём, бок о бок, но король распорядился: — Эвакуируй всех. Эвакуируй к горе Эботт. Там будет легче отбиваться. Он правда думал, что это поможет, и даже не подозревал, что это полностью соответствует плану людей. Он не знал, что у подножия горы, затаиваясь, уже суетятся семь человеческих силуэтов. Он лишь вздохнул со сдержанным облегчением, видя, как Ториэль собирает самых слабых, уводя их к горе Эботт — туда, где те могли на время (на время ли?) укрыться от ударов под сводами пещеры. Зато Асгор слышал шум издалека и догадывался, что медленно, но верно, уворачиваясь от ударов или отбивая их магией и оружием, монстры, оставленные им впереди, отступают. Поражение придвигалось всё ближе. Солнце над полем боя закатывалось. Но Асгор держался. Он уже ничего не говорил монстрам, потерявшим силы и бежавшим туда, где скрылась Ториэль. Он всё понимал, даже слишком хорошо понимал. Но у него, именно у него никогда не было права повернуть назад. Капитан последним покидает тонущий корабль. Истинный король последним покидает место битвы. В начале войны Асгор боролся за победу. Сейчас он боролся за то, чтобы хотя бы оставить в живых побольше монстров. Ярость сменялась печальным принятием почти свершившегося факта, но трезубец не дрожал в руках — даже когда король сам заметно придвинулся к горе Эботт, углубившись в лесную чащу. — Мужайся, Асгор, к исходу придём вместе, — снова раздался голос Герсона рядом. Король вздрогнул. Если Герсон поравнялся с ним… значит, дела действительно плохи. — Сколько уцелело? — спросил он, стараясь придать голосу твёрдости и посылая очередную порцию огненных шаров в людей. — Мало, — Герсон, судя по голосу, тоже был раздосадован, но демонстрировал воинскую стойкость и в панику и рыдания не впадал. — Очень мало. Самых слабых я выслал с поля боя в твою сторону, сильные держались до конца, из них уцелела четверть, — Герсон сжал в руках ручку молота так, что едва не онемели пальцы. — Отступаем? — И так уже отступили практически до упора. Если хотим вообще сохранить народ в живых — отходим до конца. Главное, не поворачиваться спиной и не нестись, сверкая пятками, — Герсон иронически вздохнул, видимо, пытаясь так подавить внутреннее горе. Что-то мешалось, путаясь в гриве светло-рыжих волос и сползая на глаза. Асгор протянул руку и нащупал изрядно помятую остроконечную корону. Почему-то возникло труднопреодолимое желание запустить этой короной в первого попавшегося человека. Сдержался. Поправил знак царственного достоинства и — довёл отступление до конца. …Барьер сомкнулся. Физическая усталость и моральная разбитость брали своё. Асгор с трудом не позволял себе сесть на землю прямо здесь, у барьера, и заплакать. В конце концов, он всегда был добросердечным, чутким монстром, несмотря на боевую твёрдость. Понимая, что идти дальше пока не хватит сил, он распорядился об отдыхе. Те, кто не особенно участвовал в бою, отправились в темноту искать хоть что-то съедобное. Асгор опустился, сполз по стене, печально глядя перед собой… и рядом появилась Ториэль. Согрела, утешила, приласкала. Один взгляд, пронизанный любовью, одно прикосновение мягкой, пушистой руки согрели его потрёпанную душу, вдохнули желание жить. — Не волнуйся, Гори, — её голос звучал для него музыкой. — Ты сделал всё, что мог. Ты не струсил и бился до последнего. Ты настоящий король. Но… Я понимаю, как ты устал. Послушай, не вини себя. Люди отняли у нас всё, но мы не должны падать духом, чтобы жить. Я понимаю, тебе трудно. Всем нам теперь придётся несладко. И… Тебе стоит отдохнуть от войны. Я поведу. Думаю, что на первых порах я распоряжусь, куда нам здесь идти и как обосноваться. Асгор сидел на кровати не первый час и вспоминал всё это. Кем он был тогда? Героем, доблестно сделавшим всё возможное и спасшим жену и малую часть монстров? Или тем, кто просто не справился с задачей и не смог отстоять Королевство? Снова и снова прокручивая воспоминания в голове, король понимал, что он всё-таки первое. Он удержал её тогда… почему? Не потому ли, что не струсил, не отступился, довёл дело до конца? Не потому ли, что взял на себя всю ответственность за происходящее? И не потому ли она ушла теперь, что он не запретил Азриэлю выйти на Поверхность, допустил трагедию, а потом вынужден был принять роковое решение? Ториэль не терпела убийств. Асгор вспоминал, как даже на войне она не убивала людей. Но был ли другой выход? Асгор его не видел. И судить жену тоже не мог. Но… Что, если он ей докажет? Что, если свобода целого Королевства, окрепшего и вставшего на ноги, хоть немного искупит его вину? Что, если утопический мир, которым правят монстры, оправдает его в её глазах, и взятая на себя ответственность снова его поднимет? Эта мысль дарила Асгору надежду, хоть и — удивительно — не приносила внутреннего душевного облегчения, как будто ему мешало какое-то непонятное «но». А какое — он не знал. И вроде бы медленно, капелька за капелькой, он уже остывал и жалел о принятом решении, начинал понемногу раскаиваться, а вроде бы подогревал себя осознанием, что королевское слово — закон, что взять его назад нельзя и что, только дойдя до конца, можно вернуть утраченное и драгоценное. Он сам себя сковал долгом, а Ториэль сковать не мог и переубедить её — тоже. Она не послушала его уговоров, высказанных во всех возможных тонах — и ушла, оставив одиноко обо всём жалеть. Она не допустила мысли, что Асгор передумает. Не допустила, потому что видела его в бою. Он выдержал там и не отступил, он был достаточно твёрд, чтобы всерьёз драться с людьми. И после этого Ториэль не могла не верить, что Асгор сдержит данное слово — даже если его душа при этом будет жутко болеть. И, увы, не ошибалась. Но, может, эта его королевская непреклонность, построенная на чудовищном самоконтроле, даст и полезный плод? Асгор ложился на кровать, не раздеваясь и погружаясь в тяжёлую дрёму. У него ещё будет время перестать заниматься самообманом и как следует раскаяться, не в силах ничего изменить. Он ещё построит в душе новую надежду — надежду просто из пылкой, неослабевающей любви и одного желания надеяться. Его жизнь ещё войдёт в новую колею. А пока тревожный сон овладел им, бросая мост из нынешнего переломного момента в предстоящие будни.