Цирковая лошадка

– Проблема в том, что мы договорились встретиться в восемь, но не уточнили – в восемь чего. И вот, значит, я стою возле главного входа, на мне блестящий белый латекс и золотые рога… – Кисе, ради бога! – Семпай, погоди, там дальше смешно будет! Золотые рога, в руках у меня букет желтых роз, потому что концепт. Охранник пялится на меня как на идиота, вокруг люди с фотоаппаратами, телефонами, кто-то даже на айпад фоткает. А Майкла нет. Восемь утра, латекс – я напоминаю. Холод страшный… – Кисе-е. – Ну ты же сам просил объясниться. – Нет, я просил объяснить, почему блестящий рождественский олень появился в инстаграмме с хэштегами имени тебя, все остальное мне знать не хотелось. Все присутствующие с облегчением смеются. Кисе хохочет громче всех и неловким жестом оттягивает волосы на затылке – Касамацу знает его достаточно давно, чтобы уверенно утверждать, что этот жест обозначает смущение. – Так, ладно, – Касамацу растирает улыбку ребром ладони, но напустить на себя строгий вид у него больше не выходит. – Собственно, в этом наша главная сегодняшняя проблема. Справитесь? Май, маленькая худая блондиночка, уверенно кивает. Для начальника пресс-службы у нее слишком наивные глаза и узкий бесхарактерный подбородок, но не дай вам бог купиться на это. В памяти Касамацу до сих пор живо воспоминание, как она со своими верными псами в том месяце разделалась с «Уолл Стрит», написавшем небылицу о методах ведения переговоров в их агентстве. Информация получила опровержение менее чем через сутки, Май официально объявили героем месяца и выписали премию, а Кисе больше не рисковал подкрадываться к ней сзади и тыкать ручкой в бок. Так что да, доверяя Май решить проблему с этим оленем (с тем, который в интернете; Кисе, конечно, тоже виноват, но Касамацу в этот раз в курсе обстоятельств и готов прощать), можно быть уверенным, что репутация компании не пострадает. – Наша задача? – невыразительно спрашивает Май, глядя своими огромными голубыми глазами поверх головы Касамацу – полное ощущение, что она общается с потолочным плинтусом или пейзажем в рамке. – Пока просто контролировать, – отвечает Касамацу. – Чтобы в прессе не всплыл очередной скандал о нетрадиционных наклонностях Кисе. – Нет у меня никаких нетрадиционных наклонностей! В дружном хоре вздохов Касамацу не слышит собственный голос. И только Май по-прежнему спокойная и собранная, и ничто в этом мире не занимает ее больше, чем жалюзи на окне. – Мы в курсе, – смеется Алекс из медийного отдела. Темнокожая, с разноцветными тугими дредами и полными запястьями фенечек – Касамацу нравится разглядывать ее. Алекс в его воображении отражает саму суть Америки. – Мы правда в курсе, Рета. Осталось убедить в этом всех остальных. – Но я же ничего не сделал. – Вот именно, – Алекс закусывает кончик голубого жгута. – Ничего. Не хочешь появиться на следующей афтерпати с кем-нибудь? – она обозначает рукой что-то в крайней степени неопределенное. Кисе фыркает, чем провоцирует еще один приступ смеха – теперь понимающего. Все в их компании уверены, что у Кисе есть кто-то. И число этих «кто-то» – множественное, если вообще определенное. И только Касамацу в курсе, что у Кисе есть не кто-то, а некто, тщательно скрываемый, но вполне конкретный. Потому что когда командуешь этой звездой уже без малого десять лет, поневоле начинаешь вникать в чужую личную жизнь. Впрочем, не такую уж и чужую. – Сэр, – Линда бесшумно входит в кабинет и теперь стоит у дальней стены, прижимая к груди огромный планшетник. – Время без пяти двенадцать, вы просили напомнить. – Да, спасибо. Все свободны. Кожаный диван горестно скрипит, скрежещут ножки отодвигаемых стульев, шорох поправляемой одежды сменяется стуком набоек и каблуков. Линда провожает всех присутствующих приветливым взглядом и поправляет почти прозрачные очки на носу. – Вы что-то хотели? – Касамацу опасается звать ее по имени, по фамилии – и того больше. Оллуэл. Целых три «л». Касамацу со своим японским английским в полном пролете. Линда понимающе улыбается – прекрасная, прекрасная девушка, нельзя при ней краснеть! – и кивает глазами на экран. – Прислали смету по следующему заказу. Можно мне будет зайти после собеседования? – Да, конечно. Спасибо вам. В приемной слышится дружный смех и веселое соло Кисе: – А потом он меня ка-ак… – он замолкает внезапно, словно получает локтем в грудь, и больше ничего не произносит. Отголоски тяжелого, напряженного молчания просачиваются в кабинет сквозь щель под дверью; сразу становится неуютно. – Я зайду в два. Кажется, кандидат пришел, – говорит Линда, и по ее голосу ясно, что она тоже хочет увидеть человека, способного заткнуть Кисе одним своим появлением. – Мне сразу его пригласить? – Да, на выход, – ворчит Касамацу и, вспомнив, что в кабинете он не один, испуганно всматривается в зеленые удивленные глаза Линды. – Простите. Да, сразу, не будем с этим тянуть. Спасибо. Тут он вспоминает, что его затренированное вежливое «спасибо» уже звучало в прошлой реплике, и, пытаясь сбить градус неловкости, добавляет: – Спасибо, Линда. Они же в Америке, тут принято общаться по именам, парень, сколько можно этого стесняться. К тому же одна «л» это реально круче, чем три. Судя по тому, что Линда коротко улыбается (и это уже не та профессиональная улыбка, которую Касамацу был вынужден наблюдать первые полгода работы в этом отделе), его кошмарный акцент не оскорбляет ее чувство прекрасного. – Не за что, сэр, – она несколькими движениями корректирует расписание в планшете, гасит экран и кивает. – Могу я кое-что отметить? – Конечно. – У вас очень трогательный акцент. Всему отделу нравится. И прежде, чем Касамацу успевает сгореть от смущения, с профессиональной незаметностью исчезает из кабинета. Следующая минута уходит на то, что Касамацу взъерошивает короткий ежик волос, одергивает манжеты на рубашке и поправляет расстегнутый воротник. Потом затыкает вопящий рационализм поглубже и пшикает в горящее лицо из пульверизатора. Линда – умница, ну какая же умница! – знает, как ее начальник относится к внезапным комплиментам, поэтому дает ему время прийти в себя и задерживает кандидата в приемной. Кандидата. Слово-то какое. Если оно предполагает, что Касамацу должен сейчас пообщаться с человеком и оценить, подходит ли он на должность креативщика в их рабочей группе, то оно к ситуации ни разу не подходит. Как вообще назвать человека, которого направили к тебе приказом сверху и которому ты не имеешь права отказать? Дверь приоткрывается, и до Касамацу доносится вежливое: – Прошу, сэр. Мистер Касамацу ждет вас. Он даже не успевает закатить глаза в честь этого вечно неуместного «мистер Касамацу», как второй голос отвечает: – Благодарю ммм, Линда. Приятно было пообщаться. И с «л» у этого голоса, конечно, полная беда. Касамацу успевает только закрыть рот и придать лицу относительно умное выражение, когда в дверях появляется Имаеши. Даже не так – сначала в дверях появляется огромный графический планшет, за которым виднеется абрис знакомого лица. – Добрый день, – первым здоровается Имаеши, и только благодаря этому Касамацу проглатывает все глупые вопросы и проклятия. За это нужно быть благодарным? Быть благодарным Имаеши это вообще безопасно? – Я по поводу открытой должности. Еще не занято? Трюк с проглоченными проклятиями приходится повторить. Касамацу сцепляет зубы, игнорируя растущее желание забить Имаеши степлером. – Добрый день, – безупречно вежливо отвечает он. – Рад, что вы пришли. Присаживайтесь. – Что, прямо настолько официально? – хмыкает Имаеши и сгружает у стены свой ненормальный планшет. – А как же обнять старого друга? – Не помню, чтобы мы с вами были друзьями. – Да брось, а как же… – Я надеюсь, вы уже ознакомились со всеми обязанностями, которые накладывает на вас трудовой договор? – Так, значит. – И никак иначе, – кивает Касамацу. Имаеши, наконец, подходит к столу, пожимает протянутую ладонь (ничего страшного, никаких фантомных мурашек или приступов гнева) и усаживается на стул, закидывая одну ногу на другую. На нем темно-коричневые брюки в тонкую желтую полоску – вертикальный рисунок вытягивает и без того длинные ноги до бесконечности, и это уже просто неприлично – светлая рубашка и темный жилет. Очки в тяжелой оправе, кажется, те же, что и в студенческие времена, отросшие почти до плеч волосы, какие-то цепочки на шее. Америка идет Имаеши на пользу: теперь он выглядит как вся фэшн-тусовка больших городов, а не так, словно одевался во все, что падало из шкафа. Касамацу терпеливо вдыхает и отодвигает степлер подальше от себя. – Еще раз. Насчет договора… – Я читал, – Имаеши перебивает его коротким взмахом руки. – Меня все устраивает. – Тогда подпишите вот здесь… – А как же тест на пригодность? Вы готовы нанять меня, даже не взглянув на мои рекомендации. Касамацу раздражает, что его постоянно перебивают, но что еще хуже – то, что все это проворачивает Имаеши, мать его, Шоичи. Только поэтому он позволяет себе упереться ладонями в стол и выплюнуть: – Как будто у меня есть выбор. Имаеши не выглядит разочарованным. Наоборот, во всех его чертах замерло такое довольство, словно только что сыграла его самая крупная ставка. Он берет в руки распечатанный договор и быстро пролистывает с первой до последней страницы. – Подпись и сегодняшнее число, пожалуйста, – «и пошел вон отсюда», с удовольствием проговаривает Касамацу про себя. – Я не согласен. Касамацу глупо моргает. – Что, простите? – Точнее я согласен с вашими условиями, – Имаеши съезжает немного вниз по сидению и теперь полулежит на стуле. – Но где-то здесь должен быть раздел с моими пожеланиями, разве нет? – С пункта 5.1 по… – Нет, я не про то, что фирма обязуется предоставлять мне стол, стул, ложку для обуви, оплаченный отпуск на Карибах… – Нет такого! -… но вы же это всем предлагаете. Вопрос в том, чего хочу именно я. Касамацу падает обратно в кресло и втыкается взглядом в дверь напротив. Он уверен, что все, чего хочет он сам, написано у него поперек лба большими неоновыми буквами. И для Имаеши, который всегда читал чужие эмоции лучше, чем кандзи, не составит большого труда это расшифровать. Пошел нахер отсюда. Он что, так много просит? – И чего же хотите именно вы? – Касамацу делает над собой усилие, чтобы последнее «вы» не звучало как оскорбление. Безукоризненная японская вежливость. Никто не сможет предъявить ему претензии. – Я хочу, чтобы мое начальство обращалось ко мне так же, как и ко всем остальным. – В смысле? – По имени, верно? И – ты же не выкаешь своим ребятам? Я тут навел справки: тебя считают очень демократичным начальником для японца – так что точно не выкаешь. – Я зову Кисе по фамилии, – отбрехивается Касамацу, хотя уже понимает, что зря. Имаеши может просто написать этот пустяковый пункт в договор, и у Касамацу не останется выбора. А еще Имаеши прекрасно понимает, что Касамацу ни за что этого не допустит, потому что такое условие – уже личное, которому просто не место в рабочих отношениях. – Кисе тебя младше, – подтверждает его догадки Имаеши. – Это привычка. У тебя просто кинк на его фамилию – выбирай, что тебе нравится больше. – Знаешь, что! – Не знаю, просвети меня, – Имаеши перестает озираться и теперь смотрит прямо на Касамацу, цепко, саркастично, ужасно неуютно. – Ну же, Юкио, не держи в себе. Касамацу закрывает глаза и медленно считает до десяти. Нашел при ком срывать, честное слово. Миссия Имаеши в этом мире состоит в том, чтобы доводить окружающих до нервного срыва, и потакать его подколам – значит накидывать этой заразе очков к карме. Не потакать не получается, столько лет подряд – не получается. Господи, ну сколько можно-то! – Так. Прошу меня простить, – Касамацу слышит собственный глухой голос словно со стороны; он все еще не уверен, что способен извиняться перед Имаеши, полностью владея собой. – Я сорвался. Давайте считать, что этот пункт принят. – Давай, – ненавязчиво поправляет Имаеши. – Давай, – соглашается Юкио. Один-ноль в пользу скользких ползучих гадов. И судя по тому, как этот самый гад в предвкушении выгибает бровь, сейчас счет удвоится. Касамацу вздыхает. – Ладно, Шоичи, давай так. Что-то еще? От того, как легко назвать Имаеши по имени, хочется заорать в голос. – А можно мне еще пару пустых пунктов на будущее. А то я сегодня не в лучшей форме, – Имаеши выразительно кивает на своего деревянного монстра в черном чехле. – Разумеется нет. – Тогда пусть будет так. Мне все нравится. Где подписать? – На последней странице. В трех экземплярах, пожалуйста. – Ты со всеми такой вежливый, – Имаеши упорно игнорирует последний образец и сует ручку в рот, – или только мне так повезло? – Только тебе так повезло, – устало улыбается Касамацу. – Обычно я ору матом и с порога запускаю в людей кнопками. Как думаешь, почему ни один из кандидатов у нас не задержался? – От меня вы так просто не избавитесь, – весело обещает Имаеши и фиксирует подпись. – Ну, надеюсь, сработаемся? Касамацу жмет ему руку, говорит прощальные слова, еще минуту натянуто улыбается в тишине. По кнопке селектора он попадает с третьего раза. – Линда. Кофе, будь добра… Будьте добры. Простите… Проходит шесть в половиной минут, в течении которых Касамацу глупо пялится в пустоту и боится к чему-нибудь прикоснуться правой рукой. Линда с робкой улыбкой сгружает с подноса на стол чашку с кофе, широкий граненый стакан и бутылку виски. – Я же не просил, – Касамацу растерянно морщится. – Вроде. – Я подумала, что вам не помешает. Извините. Когда тонкие пальцы тянутся к высокой почти полной бутылке, Касамацу вздыхает. – Мне не помешает. Точно. Спасибо за беспокойство. Уходя, Линда плотно прикрывает за собой дверь. Если говорить честно, Касамацу сам во всем виноват: знал же, во что ввязывается, когда на последнем году старшей школы звал Имаеши гулять, скидывал музыку, отвечал на сообщения, соглашался на посиделки до позднего вечера, заваривал чай, поддерживал беседу, вытирал остывший чай с джинсов Имаеши и, не сдержавшись, лез целовать улыбчивые тонкие губы. – …не фонтан, – растерянно выдыхает Имаеши, когда Касамацу отпускает его затылок и отодвигается. Это они про кино разговаривают. В процессе разговора выясняется, что Касамацу – вот стыдобища-то! – оказывается, любит сагу про Сумерки, и поэтому следующие десять минут Имаеши в самых легких конструкциях рассказывает, что по его мнению в этом фильме не так. На словах «в конце концов, даже игра главных героев, мягко говоря…» и случается этот самый сбой. Касамацу плюхается на задницу, впечатывается ладонью в лужицу чая, которую, к слову, как раз шел вытирать и позорно прячет глаза. Рядом на коленях затихает прямой, как избирательное право, Имаеши. Касамацу даже злость распирает от этой внезапной тишины, но серьезно, он не в том положении, чтобы жаловаться. – Ух ты, – выдыхает Имаеши целую гребаную вечность спустя. – Если это твой аргумент в пользу Сумерек, я, наверное, готов пересмотреть свое решение. – Придурок, – буркает Касамацу, но поднимает взгляд – Имаеши сидит рядом с ним и трогает кончиками пальцев губы, даже на вид горячие и мокрые. Слюна застревает где-то поперек горла, когда Касамацу пытается сглотнуть, и ни туда ни сюда. Касамацу бессмысленно открывает рот, как большая ушибленная рыба, и начинает задыхаться. На веселом лице Имаеши появляется эмоция подозрительно похожая на беспокойство, но это не точно. Да блин, у Касамацу перед глазами все плывет, он с трудом разбирает, в какой комнате сейчас находится, и не готов верить собственному зрению. Особенно когда оно выдает такую ерунду. Сильным ударом по спине вышибает весь воздух из легких, и захлебывающиеся звуки переходят в кашель. Касамацу держится за горло, его мотает из стороны в сторону, поэтому, в общем-то, нет ничего удивительного в том, что после внезапного приступа он обнаруживает себя в объятиях Имаеши. – Со мной, конечно, всякое случалось, – Касамацу прижимается щекой в теплой, чуть влажной шее и чувствует, как глубоко под кожей дрожат слова. То, что Имаеши улыбается, он не видит, но чувствует. – Но еще никто и никогда так явно не выказывал свое восхищение. Неужели я так классно целуюсь? – Ты отвратительно целуешься, – признается Касамацу, которому, если быть совсем честным, и сравнивать-то не с чем. – Эй, ты просто не распробовал! – возражает Имаеши и валит его на пол. К утру оценка поцелуев Имаеши поднимается с «отвратительно» до «сногсшибательно». По крайней мере, когда они на прощание целуются в дверях, у Касамацу натурально подгибаются колени. На следующий день Имаеши всеми правдами и неправдами напрашивается в гости и – ну конечно, кто бы сомневался – притаскивает диски со всеми фильмами франшизы. Касамацу, привалившись плечом к косяку, наблюдает, как это чудовище стягивает кроссовки и запускает их под этажерку, ставит молоко в холодильник, зажигает конфорку под чайником и по-хозяйски закапывается в инструкции к дивиди-плейеру. Наверное, его никогда не приглашали в одну квартиру дважды, поэтому он не знает, как себя вести, когда приходишь в гости во второй раз. – Дай сюда, – решает сжалиться над ним Касамацу и получает в ответ улыбку полную… благодарности? Много-много фильмов позже Касамацу выяснит, что отношения у техники и Имаеши застывают на оценке «шаткое перемирие», что все, имеющее в составе больше двух проводов, вызывает у него невыносимую головную боль, поэтому да, вот это выражение, это наверняка благодарность – но это будет позже. В тот знаменательный день Касамацу отчего-то смущается, быстро запихивает первый попавшийся диск в дисковод и идет разогревать еду из супермаркета. В спину ему несется возмущенное: – Эй, я собирался делится с тобой своим бесценным мнением по поводу фильмов про вампиров! Надо же что-то делать с твоей неправильной любовью. Надо, думает Касамацу с отчаянной злостью и проливает кипяток мимо чашки. В фильме они доходят ровно до того момента, когда заканчиваются вступительные титры, и стоит только Имаеши открыть рот, как Касамацу опрокидывает его на пол и прижимается всем телом. – Мы же фильм собирались смотреть, нет? – Имаеши ставит брови удивленным домиком, но сбитое дыхание и красная шея сдают его с потрохами. – Потом, – возражает Касамацу. – Потом, – соглашается Имаеши. Стоит ли говорить, что никакой фильм они так и не смотрят. Все что угодно: переворачивают табурет, опрокидывают тарелки с карри, сбивают все постельное белье в один неразличимый ком, ржут, когда Имаеши присасывается к шее Касамацу, а ему в мокрую спину летит «ты – вампир». Большее, что может вспомнить Касамацу о том просмотре – финальный саундрек, зазвучавший перед самым провалом в темноту. Потом Имаеши пошевелился протопал куда-то босыми ногами, поругался с плейером – и тишина стала абсолютной. Так что, как ни поверни, Касамацу сам влез в эту проблему. Даже не влез – разбежался и влетел со всего размаху, чтобы не было ни шанса подумать, опомниться и притормозить. И только его вина в том, что теперь ему так неловко находиться в одном помещении с Имаеши. – Доброе утро, надеюсь, я не опоздал? А Имаеши ничего, вон, улыбается и машет, пингвин чертов. На голове артхаусный бардак, на ногах рыжие ботинки из мытой кожи. У Касамацу чуть не вытекают глаза от сочетания этого безумия со строгими, пусть и узкими, черными брюками. – Опоздал, но Кисе еще нет, так что пока не начинаем, – приходится закопаться в бумаги, чтобы не смотреть на эти чудовищные ботинки. И – чего уж там – на бессовестно длинные ноги, которые над ними возвышаются. – Проходи, знакомься, осваивайся. – Так к тебе можно на ты? – радостно восклицает Алекс и игриво заламывает бровь. – Ты же, вроде, японец? – Это такой эвфемизм для самодурства? – Имаеши, стоит отдать ему должное, косится на Касамацу так мимолетно, что это только Касамацу и заметно. И зачем он вообще поднимал глаза, он же бумаги просматривает, нет? – Мы босса два месяца приучали к тому, что если тебе тыкают – особенно в нашем бизнесе – значит, любят. А не пытаются оскорбить. – Неужели он вам поверил? Поверил, ага, как же. Генеральный вызвал и доступно объяснил, что с людьми надо быть попроще и что если он со своей японской вежливостью собирается сиять на всех мероприятиях компании, может собирать вещи и искать специальность по характеру. Слава богу, Америка толерантная страна и готова предложить работу для всех своих гостей. Теперь уже Касамацу привык и даже находит силы посмеяться вместе с остальными, когда Алекс выдает «А куда бы он от нас делся, мы ж убедительные, как миссис Клинтон во время президентской гонки», но в первое время ему действительно было не по себе. – А вы с Юкио давно знакомы, да? – Алекс так произносит это «Юкио», что ты мгновенно ощущаешь себя своим в доску. Так бывает, когда тебе закидывают руку на плечо или треплют по голове, и через час ты уже пьешь пиво на чужом продавленном диване и смеешься над всеми шутками, хотя не понимаешь и половину отсылок. Касамацу все это уже проходил. – Мы с Юкио, – говорит Имаеши, и Касамацу чувствует, как тяжелый взгляд ложится ему на шею и ползет вдоль расстегнутого воротника, ныряет под тонкую белую ткань рубашки, – друзья детства. – Пхххкх! – Кисе, нарисовавшийся в дверном проеме, немедленно давится минералкой, делает страшные глаза и принимается извиняться перед Май за испорченную блузку. Но та лишь безразлично пожимает плечами, стаскивает с шеи Кисе длиннющий полосатый шарф и заворачивается так, что от пятна остаются только воспоминания. Кисе мгновенно краснеет, и Касамацу позволяет себе закатить глаза. В образовавшейся ошарашенной тишине слышно каждый скрип, с которым рождается на свет его: – Мы не друзья. Только не друзья. – Как скажешь, Юкио, как скажешь, – Имаеши безмятежен как Будда. – Здравствуй, Кисе. – Здравствуй…те? Касамацу ждет от Кисе поддержки в борьбе со старым противником, но судя по круглым глазам, Кисе собирается слить в сухую. – Давно не ви… – Давайте потом, – прерывает Касамацу; от присутствия Имаеши в зоне слышимости у него начинает болеть голова. – Кисе, сядь, пожалуйста, мы из-за тебя и так задержались на пятнадцать минут. – Прости, семпай, – Кисе виновато улыбается и с максимальной очевидностью обходит Имаеши по дуге, вызывая тщательно маскируемые под фырканье смешки. Позер. – «Семпай»? Серьезно? – Мило, скажи? – тут же вклинивается Алекс. – Алекс, – Касамацу качает головой и, не давая никому вставить ни слова, продолжает: – Знакомьтесь: Шоичи Имаеши, наш новый креативщик, утвержден сверху. – Брось, Юкио, сколько можно на это обижаться? – Поэтому отказаться от него мы не можем при всем желании. Прошу любить и не жаловаться. В комнате раздаются дружные аплодисменты. Господи, как же Касамацу любит этих придурков. – Надеюсь, мы с вами подружимся. – Надейся, – разрешает Касамацу и включает проектор. – А теперь к делу. Три часа спустя выясняется, что в своем деле Имаеши хорош. Очень хорош. Несмотря на то, что рисует он по-прежнему как пьяная выдра с психическим расстройством, АрхиКадом и Рино он пользуется очень на уровне. Касамацу даже зависть берет. Остальные, судя по вытянувшимся лицам, тоже проникаются уважением. Их нынешний заказчик, представитель компании Мазда, уже во второй раз отклоняет проект с расплывчатой формулировкой «это все недостаточно молодежно, нас не устраивает», и Касамацу понимает, что и на третьем круге разработки проекта прочно проседает с этим заказом. Он может понять, когда ему говорят, что все это выглядит недостаточно дорого, недостаточно круто или недостаточно понятно для заданного класса потребителей. Как добавить рекламе «молодежности» он просто не представляет. Включить на заднике саундтрек из черепашек-ниндзя? Или что там сейчас молодежь смотрит? И почему он сам в свои двадцать семь звучит как сварливый старик? Но сварливость вмиг сменяется ненавистью, стоит только Имаеши развернуть на экране свою последнюю идею. – Поправь меня, если я тебя неправильно понял, – говорит Касамацу, старательно произнося каждое слово. – Ты предлагаешь использовать для рекламы концепт… Сумерек? – Я знал, что ты оценишь, поэтому этот вариант – мой любимый, – тут же пускается в разъяснения Имаеши: – Шестая Мазда – машина для мальчиков и девочек околопубертатного уровня развития. Насколько я помню, этот фильм из той же категории. Я тут набросал цветовое решение… – Тебе не кажется, что ты, – Касамацу долго выбирает слово, потому что выразительное «охуел» не очень вписывается в их рабочую атмосферу. – Перегибаешь палку? – А ничего так, – задумчиво тянет Алекс и перекатывает колпачок от ручки по губам. – Такая себе идея, из раздела «так плохо, что уже хорошо». – Демократию в массы, – Имаеши будто весь светится, но нет, это все проектор, а Касамацу нужно больше спать, хотя бы на выходных. – Юкио, ты меня удивляешь, неужели тебе не нравится? Я сейчас заору, с весельем думает Касамацу и глубже вгоняет ногти в ладонь. – Мне не нравится, – вдруг встревает Кисе, и серьезно, Касамацу просто обожает этого парня. – Слишком скучно. К тому же у Ив Сен Лоран в этом году, в сезоне весна-лето была похожая тематика: оборотни там, вампиры, все дела. Минуту все глубокомысленно созерцают сочетание черного, серого и красного на слайде. – А можно мне вопрос? – Касамацу собирается открыть рот и выдать свое весомое «нет», но когда Имаеши интересовало чужое мнение. – А что Кисе здесь делает? Я понимаю, ведущая модель агентства, все дела, но – совещание рабочей группы? Серьезно? – Я так захотел, – резко объявляет Касамацу. – А?.. – И Май – тоже я. Еще вопросы? Имаеши молчит, покачиваясь на носочках своих ужасных ботинок, пытается сунуть руки в карманы, но алло, парень, пришивать карманы таким брюкам это просто преступление против человечества. Длинные пальцы проскальзывают вдоль ноги, словно Имаеши просто решил погладить себя по бедру. В три часа дня, в понедельник. На глазах у всей группы. – Я ничего особенно не понял, – вклинивается в их чат Эрик из производственного отдела, встрепанный, неправдоподобно рыжий и сонный, в своих круглых декоративных очках похожий на очень умного воробья. – Но, похоже, кто-то кому-то засадил по больной мозоли. Если учитывать еще и маэстро Ив Сен Лорана, то я тоже против идеи с Сумерками. – Мне больше понравилась идея с говорящей Маздой, – Алекс разглядывает растрепавшийся кончик желтого жгута. – Набросать всяких прикольных бытовушек, типа «все сложно», «как произвести неизгладимое первое впечатление» и прочее. Эдакий стендап для автолюбителей. Молодежи сейчас такое нравится. Они расходятся спустя еще полтора часа, с новым концептом в руках, но раскрасневшиеся от света проектора и совершенно вымотанные. Имаеши задерживается, чтобы собрать свои вещи. Сегодня вместо планшета у него на плече болтается сумка с ноутбуком ядовитой розовой расцветки. На ближайшем сборище гиков, которое кто-то по недоразумению зовет корпоративной вечеринкой, он быстро сойдет за своего. – Как жаль, что ты не оценил, – тянет он, обернувшись в пол-оборота. – Я всю ночь старался ради тебя. – Ты и раньше все ночи старался ради меня. Не помогло, заметь. Касамацу чувствует себя слишком паршиво, чтобы испытывать какие-то эмоции поверх базовых, поэтому уверенно выдает в эфир подобную пошлость. Шутка теряет свой смысл, если говорить ее с каменным лицом. Грязные слова не играют никакой роли, если при этом никто не краснеет. Хотя лицо Имаеши, ошарашенное, с чуть приоткрытыми серыми глазами, стоило бы любого смущения. – Серьезно? – переспрашивает он и откашливается. – Ты еще и так умеешь? Спорим, что ты не сможешь без запинки произнести… – Да, Кисе, что ты хотел? Имаеши разворачивается в дверях. Кисе смотрит на него сверху вниз с неземным спокойствием. Касамацу ощущает смутную зависть к людям, способным делать такое лицо в присутствие Имаеши. – Разрешите? – Кисе вопросительно изгибает бровь; Имаеши кивает, протискивается мимо него к выходу и прикрывает за собой дверь. – Я хотел отпроситься на четверг: у одного человека день рождения, и я хотел подготовить сюрприз… Семпай, у тебя кровь. Кисе произносит это сплошным текстом, не меняя интонаций, поэтому Касамацу не сразу улавливает обращение. А когда улавливает – забывает, в связи с чем Кисе его звал. Черт. Отпроситься пораньше что ли? – Кровь, семпай, – терпеливо повторяет Кисе. – Да, я задумался, извини. Где кровь? – На руке. Касамацу опускает взгляд – и правда, кровь. Четыре красные полукруглые ранки. Несколько круглых глянцевых пятен на столе и стопке стикеров. И да, Касамацу очень за это стыдно. – Хочешь, я за тобой сегодня заеду? – предлагает Кисе и падает на диванчик. – Я, наверное, задержусь. – Ну так я отвезу кое-кого домой и вернусь. – Если ты перестанешь называть Май «кое-кто», жизнь станет намного проще. Кисе смеется, но не весело, а с намеком «такая же хрень вместо личной жизни, друг, такая же хрень». – Заезжай, – внезапно даже для самого себя соглашается Касамацу. И уже со всей сознательностью добавляет: – Можешь Линду позвать, пожалуйста? – У тебя селектор сломался? – Нет. Просто ты ей нравишься. Иди, сделай девушке приятное. – Но у меня же… – А у нее – муж. Кисе, – Касамацу нереально стар и умудрен жизнью, когда произносит усталое: – Иногда люди просто нравятся людям. Без подтекста. – А иногда – не нравятся, – заканчивает Кисе. – Не тошнит от собственного пафоса, семпай? – Тошнит. Иди уже. Вечером Касамацу, конечно, задерживается, поэтому Кисе тихонько играет в телефон, подключившись к розетке над диваном. В половине десятого Касамацу вызывают к начальству и долго пытаются выудить, не собирается ли рабочая группа под его руководством сорвать такой крупный заказ. Касамацу честно признается, что «не собирается, но как уж получится», за что отхватывает выволочку и предупреждение о понижении. В кабинет Касамацу возвращается совсем никакой, даже разозлиться не получается. Распахивает дверь и замирает на пороге. Кисе спит, неудобно свернувшись на диване и подложив под голову свернутый пиджак. В руке моргает телефон с проигранным раундом. Ну вот как его такого не любить. Когда третий год в Кайджо подходит к концу, Касамацу с детской непосредственностью убеждает себя, что Имаеши Шоичи – гормональная бомба, подогнанная специально под него. Подростковая блажь, которая скоро пройдет. Но блажь не проходит. Блажь пропадает на год, не звонит и не отвечает на смс, а на втором курсе переходит в группу, в которой учится Касамацу. При их второй первой встрече у Имаеши – звоните в скорую! – удивленно распахиваются глаза. Крохотные радужки светлого серого цвета – Касамацу может из целого спектра выбрать оттенок, который приобретают эти радужки в разных ситуациях. Когда Имаеши удивляется – например. Когда Имаеши пугается. Когда Имаеши расстраивается. Когда Имаеши кончает. Имаеши-Имаеши-Имаеши. Касамацу знает, что это похоже на расстройство, но не готов делить свои проблемы с университетским психологом, хотя иногда очень хочется. – Ты же говорил, у тебя нет глаз! – притворно удивляется Ямамото, друг Имаеши, который вместе с ним переводится в токийский на финансы. – Совести у него нет, а не глаз, – ворчит от неожиданности Касамацу, и все вокруг него смеются. – Так вы знакомы, – радуется Ямамото и протягивает руку. – Обалдеть. Расскажи, как ты выжил. Главное достоинство этого трепливого Ямамото – в том, что он просто вовремя образуется рядом и не дает Касамацу вывалить позорное «Ты меня кинул». А потом просто отгорает. Теперь они с Имаеши пересекаются постоянно: лекции, семинары, библиотека, столовая, секция по баскетболу. Вечеринки еще. Вечеринки – самое страшное в списке, потому что выясняется, что Имаеши не дурак выпить. Про себя Касамацу знает, что никакой алкоголь его не берет – разве что слегка повышает температуру. По сравнению с друзьями, которые по утрам сверкают мешками под глазами и заранее занимают очередь в туалет, он выглядит настоящим волшебником. – Сволочь ты, – делится Ямамото из-под стола. Они только что соревновались, кто больше выпьет, и теперь он должен Касамацу десятку. – Нельзя так пить, что это бллл-ядь за фокус? – Человек непревзойденных талантов, – с улыбкой комментирует Имаеши. Он собирался поддержать ставкой своего друга (того, который Ямамото; с Касамацу они не друзья, ага?), но увидев, как весь финансовый факультет дружно поставил на Касамацу, предусмотрительно передумал. – Иди ты, – беззлобно огрызается Касамацу и падает на диван. Сидящая рядом парочка немедленно поднимается; девчонка дергано поправляет юбку. – Предупредишь Тору, что мы ушли? – шепчет незнакомый парень, и Касамацу согласно кивает, хотя понятия не имеет, о ком, собственно, должен предупреждать. Имаеши откидывает голову на спинку дивана и провожает парочку задумчивым взглядом. Касамацу бы решил, что этот придурок пялится на задницу девчонки, но взгляд сосредоточенных, чуть приоткрытых глаз направлен куда-то мимо. Да что в той стороне может быть интересного? Касамацу оборачивается. Ну минибар со стойкой, ну дверь, ну чей-то труп у входа. Ничего, что могло бы настолько заинтересовать в разгар пьяной вечеринки. – Да что там такое? – не выдерживает Касамацу. Оборачивается к Имаеши, и… это определенно провал. Потому что вид открытой вытянутой шеи вышибает все мысли подчистую. Касамацу замирает, быстро и часто дышит открытым ртом и старательно думает, думает, ладно, правильно, нихрена он не думает. Та часть мозга, которая еще функционирует в фоновом режиме, фиксирует шум вокруг стола: пьяного Ямамото пытаются вытащить на свежий воздух, но проблема в том, что немного сейчас найдется людей, способных удержаться в вертикальном положении без помощи стены или крепкого плеча. Поэтому где-то за крыльцом вся эта процессия шумно рушится и начинает ржать. – Как жизнь? – интересуется Имаеши совершенно пьяным голосом и сглатывает. Острый кадык прокатывается под кожей плавно, как маятник – туда-сюда. Касамацу слышит, как в затылке перегорают последние предохранители. И дальше провал. Перед глазами стоят белые искры (точно, предохранители же полетели – последняя мысль Касамацу за этот день), под губами оказывается горячая вкусная шея, довольно смеется Имаеши, обнимая его ногами за бедра. – Касамацу-кун, кто ж так делает, а как же цветы, кино… А, стоп, кино уже было. Хотя оно было в прошлый раз, а сейчас у нас все заново, так что не считается. – Потом, – отвечает Касамацу на автопилоте. – Потом? – Потом. И кино в очередной раз идет нахрен. Потому что потом они умудряются добраться до квартиры Имаеши, смутив таксиста до нервной трясучки. Потом раздеваются в прихожей и умудряются вырвать с мясом две пуговицы на рубашке Касамацу и порвать молнию на джинсах. Потом Касамацу приходит в себя уже на простынях, потом выходит из себя, потом в него входит-выходит Имаеши, и Касамацу орет так, словно уехали не только соседи Имаеши, но и все население дома в срочном порядке покинуло пределы Японии. Касамацу срывает голос и ударяет правый локоть – синяк потом месяц не сходит, – но засыпает такой счастливый, что хочется разреветься. Поцелуй в лоб, неловкий, почти девчачий, ему наверняка уже снится. С тех пор Касамацу ненавидит вечеринки. Но с этой соскочить не получается. Директор приказным тоном объявляет, что все, кто вечером не придет расслабляться, всю следующую неделю будет впахивать в двойном объеме. Касамацу – маленький усталый ослик, он не потянет двойной объем. Это становится решающим фактом, после которого усталый ослик вздыхает, задумчиво проводит ладонью по подбородку и отправляется бриться. В забронированное кафе он добирается с получасовым опозданием – как приличный житель мегаполиса. Скидывает на вешалку любимую куртку того самого оттенка, которым в старости может оказаться любой цвет, перехватывает со стола бокал шампанского и улыбается продирающемуся навстречу Эрику. – Отличная работа, друг, поздравляю, – они чокаются и замолкают, как два человека, которым не нужен повод, чтобы уютно помолчать. Вообще завершение проекта с Маздой это отличный повод, чтобы расслабиться и отдохнуть с приятными людьми. И Касамацу готов был согласиться сразу, как услышал о вечеринке, пока не вспомнил о существовании Имаеши. – Поздравляю с завершением проекта, – Имаеши в дурацкой джинсовой рубашке и синей бабочке в тон умудряется выглядеть как на церемонии вручения Оскара. Сам Касамацу выбирал рубашку по принципу «что первое упадет, если сильно потрясти шкаф», и сейчас ему немного неловко. – Отлично сработались. – Пойду я, – Эрик стреляет глазами в сторону бара и безо всякой дополнительной причины, будь то уборная или звенящий мобильник, сваливает, бессовестно кидая Касамацу наедине с Имаеши. За прошедшие три недели весь отдел по работе с клиентами оказывается в курсе их взаимной неприязни. Хотя как взаимной – на троих. Касамацу неизменно переходит на ту стадию вежливости, которая даже в японском считается избыточной. Имаеши улыбается без конца и отплевывается ядом с такой периодичностью, что после него приходится проветривать. Кисе обычно сохраняет настороженный нейтралитет и вступает в перепалку, только если видит, что Касамацу не справляется. В последние дни – все чаще и чаще. Имаеши молчит, но молчание это неловкое и неудобное, как свитер, надетый задом-наперед. Вроде бы мелочь и ничего не стоит исправить – а вот посмотри, носишь как миленький. Касамацу становится тошно от самого себя. – Я тоже пойду, – говорит он, – к ребятам. – Но так нечестно, я же тоже работал над проектом! – Имаеши в приглушенном свете выглядит еще светлее и еще моложе, совсем таким, каким Касамацу его запомнил после ночи в клубе. – Почему ты не хочешь со мной чокнуться? Я с тобой уже чокнулся, устало думает Касамацу и молча протягивает бокал. Имаеши глядит на него сквозь желтый наполненный пузырьками слой шампанского, узкие глаза приоткрываются, но при такой игре света цвет, конечно, не разобрать. Тонко звенит стекло, растягиваются в улыбке губы, пахнет жареным мясом и свежими фруктами. Счастливая иллюзия нормальности длится всего несколько секунд, после чего Имаеши за локоть притягивает его к себе и шепчет на ухо: – А теперь на брудершафт. И у Касамацу не остается причин, чтобы не вылить шампанское на его прекрасную прическу. На улицу они выскакивают друг за другом. По дороге Касамацу успевает сделать знак дернувшемуся Кисе: не лезь. Громко хлопает дверь, лицо ошпаривает стылым октябрьским воздухом, мгновенно леденеют пальцы. – Юкио, стой! Да подожди. Ты обиделся, что ли? – Нет, Имаеши, я обрадовался, ты разве не понял? – Касамацу разворачивается, хватает Имаеши за грудки и вжимает в стену. Два сантиметра разницы за эти годы превратились во все десять, но Касамацу все равно, он в таком состоянии против Мурасакибары выйти готов. – Отличное предложение, ты молодец. – Да какого черта! Отпусти меня, – посмотрите-ка кто тут такой серьезный, не улыбается даже – еще шампанского заказать, что ли? А лучше водку. И пистолет. – Чего ты все время бесишься, сколько уже можно? О, Касамацу бы ему рассказал, сколько можно. Дважды – за первый побег и за второй. Но на смену злости приходит мгновенная отупляющая апатия, и пальцы разжимаются сами. Приходит отвратительное осознание: он бегает по кругу. Ну правда, посмотрите на него: ее величество цирковая лошадка. Будут меняться декорации, музыка, клоуны и дрессировщики, а лошадка все так же будет бегать по кругу, веселя народ, пока не грохнется замертво на одном из кругов. – Извини, – произносит Касамацу и пытается поправить смятую ткань деревянными пальцами. Ворот скосился, бабочка расстегнулась и держится на честном слове – что он вообще делает? – Правда, прости, я не должен был. Просто проект нервный, сам понимаешь. Имаеши несколько секунд молча выслушивает его извинения – изгибаются губы, мелко дергается нерв на правом веке, открытые глаза опасного почти черного цвета – а потом качается вперед. Касамацу в последний момент успевает подставить ладонь под поцелуй. – Хватит. – Почему? – губы, прижатые к пальцами, двигаются и дрожат. – Никому из нас это не нужно. – Мне нужно. – Имаеши, ты тупой?! – Касамацу сует кулак ему под нос. – Ничего, что я женат? Имаеши глупо, растеряно моргает и быстро переводит взгляд с кольца на Касамацу и обратно на кольцо. Мировое зло, да, Кисе? Если бы зло умело строить такие лица, у добра не осталось бы ни шанса. Имаеши шарахается назад, стучится мокрым растрепанным затылком о стену и хмурится. Подождите, как это? Он что, действительно не знал? – Я думал, ты носишь, чтобы меня позлить, – выдавливает он и пытается ухмыльнутся, но что-то видит на лице Касамацу и прекращает кривляться. – Не все в этом мире случается ради тебя, понимаешь? – Понимаю. – Поеду я. Извинись за меня перед остальными, ладно? – Да. Касамацу ловит такси и, не торгуясь за цену, просит водителя подождать. До входной двери – десять широких торопливых шагов, до вешалки – еще пять. Кисе налетает на втором, хватает за локти, не давая отстраниться. – Семпай, ну что? Ты что? Ты как? Перед Кисе неловко за все эти переживания, за все эти ссоры на виду у всех и поездки до дома по вечерам, потому что отказаться от предложенной помощи Касамацу больше не в состоянии. А ведь у Кисе самого по контракту с Лакост все сроки горят, он же еще вчера должен был вылететь во Флоренцию – а ты посмотри, остался. Охранять. Настоящий командный игрок, да? Касамацу чувствует ласковую, почти отцовскую гордость, когда берет его руки в свои. – Кисе, все хорошо, – Касамацу говорит спокойно, увещевательно. Кисе, все в порядке, это стол, это стул, это шприц, уведите Кисе. – Мы просто поговорили. – Но у тебя такое лицо! – У меня всегда будет какое-нибудь лицо, не обращай внимания. У тебя ведь и так проблем полно. Май уже странно на нас поглядывает, мне кажется, она начинает что-то подозревать. Кисе смеется, пропахивая пальцами волосы на затылке. На нем сегодня необычно строгая белая рубашка, белые же штаны – и в этом ансамбле он ослепителен настолько, что смотреть больно. – Ладно, я понял. Счастливо тебе отдохнуть, семпай. Касамацу жмет ему руку, забирает куртку с вешалки, кивает остальным ребятам, тусующимся вдоль барной стойки, и вываливается на улицу. Имаеши все еще здесь – курит, привалившись спиной к стене. Губы синюшные, как у покойника, но кто Касамацу ему такой, чтобы следить за его здоровьем. – До понедельника! – кидает он, забираясь в машину. Имаеши кивает, не открывая глаз. Все время, пока машина не заворачивает за угол, Касамацу следит, как серый дым поднимается в воздух, растягивается в широкую дрожащую полосу и пропадает совсем. Некстати вспоминаются глаза, которыми Имаеши смотрел на кольцо – такие же серые и пропадшие. Касамацу видел такой взгляд лишь однажды: когда они продули американцам, а потом в раздевалке изображали из себя взрослых и старались не расплакаться. Отчаяние – вот что тогда внезапно выдал Имаеши. Первые и единственный раз за все время их знакомства. Или теперь уже не единственный? Но ведь так много лет прошло, так легко перепутать. Касамацу, наконец, отворачивается от тонкой неуклюжей фигуры на том конце дороги и поддерживает ничего не значащий разговор с водителем. А Имаеши предсказуемо простывает. Касамацу весь день в делах, на ногах, в работе – и все равно ему кажется, что ничего не происходит. Голова забита пустяковыми мелочами: надо заказать еще антистеплеры – у этих зубья совсем уже кривые, гвозди ими, что ли, выдирали? – заправить бумагу в принтер, узнать у Кисе, как они сходили в женскую консультацию, и купить продукты домой – теперь на одного. Эрик перехватывает его у самого выхода и предлагает засесть в какой-нибудь бар и расслабиться, но господи, Касамацу так устал от людей за этот день, отстаньте от него. За окном снежные сугробы и пятница, на часах начало десятого. Касамацу представляет, как будет по такому морозу ждать автобус в свою дыру, и вызывает такси. К черту все, он круглые сутки вкалывает на работе и может позволить себе хоть немного роскоши. В машине он, забывшись, называет не тот адрес и осознает это, только когда за окном обнаруживается частный сектор, а на счетчике – сумма в три раза больше той, на которую он рассчитывал. Да и ладно, пусть. Касамацу накидывает сверху щедрые чаевые: с праздником вас, знаю, вы не от меня ждете поздравлений в этот день, но пусть у вас все будет хорошо. Огромный старый дом в пригороде Нью-Йорка достался Касамацу от бабки, которую тот никогда не знал. Просто однажды поставил подпись в документе, приехал посмотреть на свое наследство – и влюбился по уши. Два этажа старинной красоты и обаяния встретили его тогда скрипящим крыльцом и пыльными полками. И мало что изменилось с тех пор. Касамацу отпирает дверь и долго топчется на пороге, вдыхая острый, ни с чем не сравнимый запах. Так могут пахнуть только старые, некогда грандиозные вещи, которые в полной мере осознают свое великолепие. Тяжелые фолианты в кожаных переплетах, тяжелые бархатные шторы, чайные сервизы на трехзначное число персон – все настолько далекое от привычной, милой Японии, что не хочется закрывать глаза. Нет, конечно, Касамацу всегда был патриотом, но предпочитал любить свою страну на расстоянии. Лампочки опасно моргают, гаснут и загораются – ярко-желтые, каких уже нигде не встретишь, потому что экономия превыше всего. Но даже они смотрятся смешно и неуместно, и Касамацу находит под лестницей дрова и затапливает камин. Пожелтевшие страницы разорванных старых газет быстро чернеют под огнем и рассыпаются в труху. Касамацу вспоминает про коллекцию вин в серванте, долго разглядывает незнакомые этикетки и, в конце концов, выбирает то, что попроще на вид. Срезает забавную печать с мятым орлом, откупоривает бутылку и падает в кресло, на котором успел сменить чехол. Вино оказывается белым на вид и сладким на вкус, как грушевый сок. Мягкое тепло расползается в груди, успокаивая, но Касамацу уже знает, что легче ему сегодня не станет. Диана просит развод неделю назад. Касамацу долго молчит, разглядывая вернувшуюся из очередного тура жену, и не может толком понять, что чувствует. Они прожили бок о бок (читай: в одной квартире, при их-то режиме работы) три с половиной года, не плохие и не хорошие, просто три с половиной года, без каталогизированного знака. И эти три с половиной года назад Касамацу был счастлив, как новорожденное дитя. За морем, в чужой стране, где из всех знакомых у него только бабушкин особняк, он был рад обрести надежное плечо. У Дианы тогда были короткие светлые волосы, которые вились на концах и трогательно пушились на затылке. Кисе, урвавший перерыв в съемках, был торжественно назначен шафером и всю церемонию восторгался, как это тихому и скромному Касамацу удалось окольцевать модель. Диана смеялась и шутила: кто еще кого, Рета. Она был такая замечательная: легкая, белоснежная, невесомая, с огромными зелеными глазами и ямочками на щеках. Просто находясь рядом, она оберегала и лечила его. Потом – на своих правилах устроила в рекламное агентство и не приняла никаких возражений. Касамацу первое время пытался шутить и отбиваться: ну посмотри на меня, какой из меня специалист по продажам, что я буду рекламировать, средство против прыщей? А потом ничего, втянулся. Уговорил занятого, как американский президент, Кисе сняться на постере для одной из кампаний, получил на этой волне повышение, прописал Кисе (почти без шантажа и угроз) постоянным работником в их штат – и включился в гонку за людское внимание. Диана, вечно вся в разъездах, иногда жаловалась, что скучает по нему, по их квартирке, по старому дому. Тогда Касамацу говорил: я тоже. И она приезжала. Черт знает, чем он ее такую заслужил. Потом она стала уставать – от него и без него – звонила реже, не приезжала, когда начинала скучать, да и не скучала, наверное, больше. А еще позже в жизни Касамацу появился Имаеши, и разговоры почти прекратились: по вечерам он не хотел срываться на ней, она не хотела навязываться. И если вы думаете, что, выйдя после больничного, Имаеши закрутил фонтан своего остроумия и стал вести себя приличнее, то вы совсем не представляете, какой из себя этот Имаеши Шоичи. Перепалки стали чаще и больнее били по самолюбию: Имаеши слишком хорошо его знал, чтобы забыть про такой козырь в рукаве. Оставшись без прикрытия Кисе – ну серьезно, у парня свадьба на носу, а тут он со своими проблемами – Касамацу проигрывал все оглушительней и все больше от этого уставал. Забывал есть, спать, оплачивать счета. Перестал звонить. Диана не жаловалась. Она вообще никогда не жаловалась. Просто однажды вернулась из очередного тура на три дня раньше и попросила развод. Касамацу не смог отказать ей в этой просьбе. Имаеши «в знак освобождения от женского гнета, Юкио!» подарил ему бутылку шампанского и букет красных роз. Которым и получил на лицу. Касамацу смотрит на крохотные ранки от шипов, перебирает порезанными пальцами, хватает бокал и залпом опрокидывает в себя. Замечательный день, чего тут скажешь. Засыпает он прямо в кресле перед камином, переобувшись в домашнее и укрывшись пледом. Ночью дрова догорают, и становится холодно, но Касамацу лишь забирается с головой под плед и случайно опрокидывает бокал. Стекло рассыпается по полу и звенит, как церковный колокол. С утра кто-то настойчиво стучит к нему в черепушку, и Касамацу, нехотя распрямляясь на кресле, хмуро приветствует: ну здравствуй, первое похмелье в моей жизни. Или нет? Стук повторяется, и теперь Касамацу прочно уверен, что это не у него в голове. Он понятия не имеет, кого могло занести в такую дыру утром четырнадцатого февраля и разумно ли открывать такому человеку, но стук переходит в грохот, а это уже неприятно. Касамацу, ежась и потягиваясь, доползает до двери и отпирает замок. Охапка снега летит ему в лицо, и это первая незапланированная вещь за последнее время, которой он так рад. На пороге обнаруживается курьер, молодой парнишка в огромной желтой куртке и вязанной шапке с помпошкой. – Юкио Касамацу? – со всей ответственностью спрашивает он. Касамацу кивает. – Распишитесь. Курьер забирает ведомость, вручает подарок – о, серьезно, что ли? – забирается в расписанную рекламными баннерами машину и зачем-то машет рукой. Касамацу заторможено кивает в ответ. Снег, вздернутый с дороги горячим потоком воздуха, долго кружится в воздухе. Эрик говорил, что Америка не очень-то снежная страна («Вот у нас, в Дании, такие сугробы – закачаешься!»), и Касамацу с каждым годом все сильнее хочется организовать ему зимний тур в Японию – вот уж у кого зимой снега не допросишься. Босые пальцы начинает щипать от мороза. Ветер раздувает домашние штаны, взбирается вверх по ноге, холодными пальцами лезет под водолазку. Касамацу встряхивает озябшими плечами, вдыхает напоследок полную грудь вкусного выстуженного воздуха и закрывает дверь. В гостиную он возвращается с посылкой под мышкой – небольшая серая коробка, перевязанная желтой лентой. В груди все тоскливо сжимается и дергает. На свете есть только два человека, которые знают, что Касамацу без ума от желтого цвета, но один из них – садист с сомнительным чувством юмора, а со вторым Касамацу вчера развелся. И как бы узнать, кто из них так трогательно вспомнил о нем в День Всех Влюбленных. Ладони потеют от волнения. Но Касамацу пересиливает себя и сначала топит камин, умывается, жарит омлет, варит кофе и завтракает и только потом, весь издерганный, идет открывать подарок. В коробке оказывается шоколадный ангел и крохотная записка, написанная убористым угловатым подчерком. «Я знаю, что ты будешь здесь. Не грусти. С праздником!» Ангел смотрит крохотными шоколадными глазами в небо, складывает руки на груди и абсолютно всем походит на Диану: платьем с оборками, трогательными кудряшками, бесконечным спокойствием во взгляде. Самая. Лучшая. Женщина. В мире. Вы услышали? Касамацу в растерянности оглядывается по сторонам, цепляясь взглядом то за коробки с посудой, то за люстру, то за перекосившуюся картину. Красиво, конечно, но что ж так уныло-то, а? После подарка Дианы хочется бегать по дому, кричать и творить ерунду. Касамацу встряхивается, серьезно решает провести этот день так, чтобы на всю жизнь запомнилось. И неожиданно принимается за уборку. В дверь снова звонят, когда Касамацу заканчивает драить лестницу на второй этаж. За четыре часа он вымок до нитки, разогрелся, успел погонять по дому старый футбольный мяч, сварить суп (на неделю, судя по кастрюле) и откопать в сарае драного белого кота. Кот в первый же час пребывания в доме переворачивает совок с сажей и чуть не попадает в суп, но есть во всей этой неуклюжести что-то настолько трогательное, что даже разозлиться не получается. Настроение взлетает вверх, как флаг на высокой мачте. Касамацу заставляет себя идти до двери спокойно, хотя очень хочется разбежаться, проскользить носками по отшлифованным доскам – и влететь головой в окно. Остудиться. Очень полезное мероприятие. Выражение безграничной идиотской радости само сползает с лица, когда за дверью обнаруживается Имаеши, нетерпеливый и очень недовольный. – Я, конечно, понимаю, что мы не ладим, – произносит он и бесцеремонно шагает в дом, – но заставлять человека тащиться в такую дыру в вечер праздника, это слегка чересчур, тебе не кажется? А если у меня планы? На его щеке, румяной от мороза, красуются длинные тонкие полосы, как будто на Имаеши напала стая летучих мышей. Выражение лица соответствует. – Я тебя не вызывал, – растерянно бормочет Касамацу. У него в голове столько вопросов, что он лучше пока предоставит право голоса Имаеши. – Да-да, ты не вызывал, конечно, – сарказмом в голосе Имаеши можно отравить пару небольших рек. – Праздник же, отдыхай, Имаеши! А в понедельник мне бы прилетело за то, что я проспект вовремя не прислал. Почему ты на почту не отвечаешь? – Да я… выключил телефон. – Ага. Замечательно. А ноутбук твой где? – В офисе. – Ну и как мы будем работать, спрашивается? – Стоять! – Имаеши, вздрогнув, замирает на одной ноге. – Медленно надень свою туфлю обратно на ногу и проваливай из моего дома. Имаеши замирает с тем самым выражением, которое случается, когда одну эмоцию ты уже снял, а вторую еще не успел нацепить. Лицо открытое, светлое, искреннее до боли в солнечном сплетении. – Не понял. – Туфля, – Касамацу растирает грудь кулаком и морщится, когда на серой футболке остаются черные жирные разводы. – Дверь. Идти. Надо. – Какой зажигательный сарказм, и где ты только его прятал столько времени. Имаеши кидает туфлю на пол и стягивает вторую, наступив на задник. Даже в конце рабочего дня, красный и вспревший от мороза, он выглядит так, словно сбежал с модной тусовки. На Касамацу подвернутые домашние штаны и перепачканная в саже футболка, и совсем не он сейчас кажется хозяином этого дома. Это почему-то обижает. – Имаеши. Я взял отгул всего на три дня. На три чертовых дня. Давай я в понедельник вернусь, и ты продолжить выедать мне мозг. А сейчас оставь меня в покое, я тут пытаюсь радоваться жизни. – Как – три? – внезапно уточняет Имаеши и тянется снять запотевшие очки, но обрывает жест на середине. – Три, Имаеши, это как два, только на один побольше. Не подумай, что я тебе не рад… – То есть ты сегодня официально отдыхаешь? Глубокий вдо-о-ох. Дыши, Касамацу, дыши, мозгу нужен кислород, чтобы нормально функционировать. – И завтра. И в воскресение. – И по поводу баннеров с социалкой тебя не вызывали. – Вызывали. Вчера. – А, то есть в понедельник у нас все-таки сдача проекта? – Ну да. – Тогда какого черта… – Через неделю. Сумка с неизменным ноутбуком падает на трюмо, когда Имаеши вскидывает руки, прячет лицо в ладонях и начинает… Он там плачет, что ли? – Ты чего? – настороженно интересуется Касамацу; подходить он не рискует, хотя очень хочется подбежать, схватить ладонями за плечи и хорошенько постучать лохматым затылком о стену. – Вот же, – всхлипывает Имаеши и утирает слезы с подбородка. Судя по странным звукам, он все-таки смеется. Или у него эпилептический припадок. – Кисе, сученыш. – Причем тут Кисе? – При всем тут Кисе! – неожиданно срывается на крик Имаеши. – «Имаеши, я, конечно, понимаю, что вы не ладите, но так подставлять семпая перед инвесторами это жестоко, его же уволят». Вместо интонаций Кисе у Имаеши выходит что-то нервное и надрывное. Касамацу хочется закрыть уши ладонями, но это, наверное, будет невежливо. – Ты тут не один, что ли? Касамацу отмирает и заламывает бровь под самый крутой градус, какой только может состроить. – Почему ты так решил? Имаеши кивает подбородком на стол. Шоколадный ангелок молится своим неведомым шоколадным богам. Лицо у него спокойное и чуть поплывшее от жаркого света. – Это Диана прислала. – Диана, это твоя жена? Которая бывшая? И с которой вы вчера развелись? – Ну. – И она присылает тебе на следующий день шоколад в честь Дня Всех Влюбленных? Проспорила, что ли? – Нет, просто она замечательная, – светлые волосы, безмятежные глаза, крепкие тонкие руки, белая шея. Женщина всей его жизни. Имаеши внезапно разворачивается и принимается шарить рукой по полу в поисках туфель. За мутными стеклами не видно глаз. – Ты куда? – Поеду. – Идем хоть согреешься. – Я не замерз. – У тебя руки дрожат. – Я. Не. Замерз. – Хватит вести себя как ребенок! Руки дрожат, губы белые, ногой вон в ботинок нормально попасть не можешь. – Знаешь, почему я тебя ненавижу? – еще последний звук дрожит в воздухе, а Касамацу уже встречается затылком со старыми обоями в мелкий бордовый цветочек. Имаеши нависает над ним с таким видом, что вариантов, что он собирается делать дальше, совсем немного. Да нет никаких вариантов, на самом деле. – Потому что рядом с тобой я всегда в полной мере осознаю, какой я на самом деле… Если он сейчас скажет что-то вроде «потрясающий», Касамацу лишит его возможности иметь детей. -…трус. Что? Имаеши действительно целует, на дождавшись ответа: прижимается узкими ледяными губами, коротко проходит языком поперек верхней губы и тут же отстраняется. Руки у него, оказывается, не дрожат – крупно трясутся, красные и горячие. – Так, – говорит Касамацу, потому что Имаеши в ближайшее тысячелетие говорить, видимо, не собирается. – Если это твое «извини, что так вышло»… – Извини, что так вышло, – послушно повторяет Имаеши хриплым незнакомым голосом. – … два раза… – Два раза. – Да что с тобой?! – Касамацу отталкивает его от себя, выдирается из хватки и принимается бегать по комнате, раздраженно взмахивая руками. – С каких это пор ты знаешь такие слова? Еще и как складно, без запинки. Имаеши смотрит на него поверх очков, не щурится и не тянет губы в улыбке. Если отбросить все предрассудки, он выглядит как человек на грани большого открытия. Серьезный такой, собранный, руки в карманах трясутся от нетерпения, выражение «сейчас я буду ломать лбом стены» исполнено на пятерочку. И только глаза – светлые-светлые, как дым. Ужасный цвет. Ужасные воспоминания. – Человек ведь не может по собственной воле меня цвет радужки, да? Имаеши моргает, и вся прелесть момента рассыпается, но черта с два, у Касамацу сегодня день уборки всего и во всем, и его энтузиазма хватит на четверых. Имаеши придется смириться. – Забудь все, что я сказал, – говорит Касамацу и жестом зовет за собой. Сначала за спиной не слышно ни звука, потом половицы скрипят раз, другой, скрип догоняет Касамацу и пристраивается за левым плечом. – Давай напьемся. – Ты же не можешь. – Заткнись. Ничто не мешает мне попробовать. Давай, прогоняй Чарльза с кресла и садись. Только пальто свое сними, а то смотреть жарко. – Чарльза? – А что тебя смущает? – Касамацу оборачивается и бросает недоуменный взгляд через плечо. Подобранный в сарае кошак мирно вылизывает морду и не обращает на них никакого внимания. Драное ухо, ссадина поперек всей морды, розовая проплешина на боку – видимо, шерсть выдрали вместе с мясом. Огромный синий бант на шее. Потому что Касамацу настоящий мужик: нашел в кладовке ленту подходящего размера, скрутил животное и зафигачил грандиозный бант. Просто чтобы не страдать в одиночестве. Но бант неожиданно пришелся Чарльзу по вкусу и теперь красовался на пушистой тщательно отмытой шее, отбрасывая на кресло голубые подвижные тени. – Ничего не смущает, – отвечает Имаеши легким тоном. – Вылитый Чарльз. – Ну а я о чем. Вино они пьют под аккомпанемент громкого мурчания. Чарльз устраивается на коленях Касамацу и при любой попытке прогнать ощутимо вцепляется когтями в бедра. Имаеши искоса кидает долгие задумчивые взгляды и молчит. Кто там заказывал мясо гадюки? Вот, пожалуйста: поймали, выпотрошили и приготовили в лучшем виде. Получите-распишитесь. Вино оказывается крепким, ароматным и очень сладким; уже после первого бокала в воздухе распускается стойкий запах вишни и снега. Касамацу уверен, что этого все еще недостаточно, чтобы захмелеть. А еще в том, что целоваться первым лезет все-таки Имаеши.