Кислорода не хватит

Леви заметил его ещё из-за кулис. Сложно было не заметить: сухощавую фигуру, на голову возвышающуюся над другими людьми, было всегда хорошо видно издалека. Он сидел на последнем ряду партера - сгорбленные плечи, черный свитер с растянутым горлом. И эта шляпа. Черт подери, почему даже в концертном зале нельзя было снять эту отвратительную шляпу? К груди дядя Кенни прижимал большой белый букет, и Леви вдруг почувствовал, что ноги его теряют опору: мир шатался, как в кислотном сне, и он не был уверен, что сможет от него пробудиться. Он медленно отпрянул во мрак закулисья и, прислонившись спиной к стене, закрыл лицо дрожащими руками. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. У него не было причин бояться этой встречи: сейчас Кенни не имел над ним власти, не имел никакой возможности причинить ему вред - как минимум, физический. На входе в концертный холл стояли металлоискатели, и с оружием - огнестрельным ли, холодным ли - внутрь его бы не пропустили. Леви похолодел, вспомнив, что дядюшке для того, чтобы причинять людям боль или даже лишать их жизни, всегда хватало и собственных кулаков. В прошлый раз, однако, Кенни ничего плохого ему не сделал - просто молча всучил свои ирисы и ушел. Никогда нельзя было знать, что он выкинет в следующий момент, но, в конце концов, Леви и сам не был беззащитен. Как не был и одинок. Он вновь высунулся из-за перегородки. С усилием скользнув взглядом мимо черного дядюшкиного силуэта, он вгляделся в первые ряды партера в поисках своей семьи. Эрвин в своей допотопной бабочке вытирал сопли, как всегда, простуженному Эрену. Микаса отвернулась от них и уже втолковывала что-то незнакомой пожилой даме, сидящей на соседнем кресле - в последнее время его дочь вообще стала куда более общительной, чем раньше. Дама умилялась и делала какие-то заметки на своей программке карандашом. Леви достал для близких контрамарки прямо в центре ряда, напротив рояля, и это дало ему ощущение спокойствия: сидя за инструментом, он при необходимости в любой момент мог бы скосить взгляд и увидеть их лица. - Пятиминутная готовность, сэр, - тронул его за плечо конферансье. Леви вздрогнул, резко обернувшись, и кивнул настолько угрюмо, что молодой мальчик с дурацкой стрижкой под горшок поспешил ретироваться. Вдох. Он пощупал грудной карман, проверяя, на месте ли платок, которым можно будет вытереть вспотевшие ладони. Выдох. Он оправил фалды фрака и чуть расслабил галстук с воротником: лучше открыть изуродованную шею, чем в самый неподходящий момент начать задыхаться. Руки больше не дрожали. Это был не первый и даже не десятый его концерт после длительного перерыва; Леви был уверен, что вполне владеет собой и не позволит застарелым травмам вывести себя из равновесия - хотя бы во время исполнения. А со всем остальным разобраться можно и позже. Когда со сцены объявили его имя, он вышел из-за кулис мрачный и спокойный и, поприветствовав бушующий зал едва заметным кивком головы, широкими, тяжелыми шагами двинулся к роялю. Леви с детства питал нежную привязанность к музыке импрессионистов; но романтики всегда удавались ему лучше, и он, кажется, наконец-то понял почему. Та веселая злость, которая переполняла его сейчас, куда больше подходила исполнителю заявленных в программе вечера концертов Грига, чем «меблировочных» пьес Эрика Сати или сентиментальных этюдов Мориса Равеля. Тяжело вдалбливая в клавиши первые знаменитые ля-минорные аккорды, временно уступая оркестру, накрывающему его с головой мощными звуковыми волнами, он не мог сдержать злорадную ухмылку, то и дело возникающую на губах. Он был приглашенным артистом, чья фамилия в самом видном месте афиши заставляла людей скупать билеты пачками; он играл перед громадным залом, полным зрителей, затаивших от восторга дыхание; на пальце у него блестело золотое кольцо, которое год назад связало его с самым чутким и добрым мужчиной на свете. Ему нравилось думать, что Кенни - безработный бандит-алкоголик Кенни, бессмысленно прожигающий жизнь и даже не удосужившийся купить себе новую шляпу - ненавидит его за этот успех. Каждый аккорд как будто приближал Леви к триумфу над костлявым призраком своего прошлого. Если бы не мерные взмахи дирижерской палочки, он бы, наверное, даже увеличил темп, чтобы поскорее посмотреть ему в глаза. Но Кенни не подошел к нему в антракте - он вообще куда-то исчез из зала. Леви устроил Эрвину и детям экскурсию по закулисью, но его минутное самодовольство испарилось: он был рассеян и говорил мало. Второе отделение не вернуло ему уверенности. Потные пальцы подрагивали, и один раз он чуть не совершил из-за этого ошибку. Дядюшка, тем временем, вернулся на свое место: краем глаза Леви то и дело замечал его черный силуэт, маячащий на заднем ряду - неподвижный, зловещий. Он не подошел к сцене, даже когда Леви с пожилой дирижёркой вышли вместе на поклон. Зал аплодировал стоя, Эрен орал «Браво!» громче всех, а Леви не мог выкинуть из головы мысль о том, что Кенни что-то задумал и на этот раз встреча не ограничится простым подношением цветов. Он провел минут двадцать за кулисами, разговаривая с коллегами - вернее, из уважения к ним делая вид, что ему чрезвычайно интересны все их умозаключения. Во рту было сухо; он выпил до дна свою литровую бутылку минералки, но жажду не утолил, а вместо этого срочно захотел в уборную. Второй этаж концертного холла к тому моменту уже опустел. Дверь мужского туалета была чуть приоткрыта. Леви собрался было распахнуть её, но вдруг услышал голоса - и замер. - Думаешь, он меня заметил? - Тебя трудно не заметить. - Блять. Сука, я просто съебать хочу. Тупая идея. - Твоя идея. - Я в курсе, блять. Но о чем я с ним вообще базарить буду? Хей, племяш, я бил тебя и чуть не прирезал по пьяни, когда узнал, что ты пидор… - Не выражайся так. - …хорошо, блять, гей - а теперь давай жить дружно, я мириться пришел? Леви затаил дыхание; сердце его забилось где-то в горле. Чуть толкнув дверь, он заглянул в щелку и сумел рассмотреть противоположную стену с рядком писсуаров. Возле них спиной к нему стояли двое мужчин: один - низенький пожилой блондин в белом парадном костюме, второй - его собственный дядя. - Кенни. - Коротышка застегнул ширинку и повернулся к дядюшке, руками обхватив его за плечи. Тот вздрогнул, но потом ссутулился почти расслабленно. - Мы оба знаем, что многие твои прошлые поступки оставляют желать лучшего. Ты изменился, это верно. Но нельзя ожидать, что люди, которым ты причинил столько боли, забудут о твоих ошибках и простят тебя за них - это будет только их решение, и повлиять на него ты никак не можешь. Ты можешь только сделать первый шаг. И я рад, что спустя столько лет ты решился повторить свою попытку. Неважно, о чем ты будешь говорить - просто покажи, что ты готов к этому разговору, и узнай, готовы ли к нему в ответ. Это у тебя получится, верно? Дальше произошло что-то совсем потрясающее. Коротышка привстал на цыпочки, ухватил Кенни за ворот свитера («Так вот почему он так растянут…» - пронеслось в голове у Леви) и, притянув к себе, чмокнул того в небритую щеку. А Кенни, вместо того чтобы тут же размозжить маленькую головку этого сладкоголосого придурка об писсуар, в ответ лишь густо покраснел и улыбнулся беззубым ртом. Больше Леви терпеть не мог. Он пнул ногой дверь так, что она едва не слетела с петель. - Ёб твою мать, да что ж это у вас здесь творится?! - заорал он. Двое мужчин быстро отпрянули друг от друга; Кенни развернулся к нему, так и не успев застегнуть на брюках ремень. Воцарилась немая сцена. Было слышно, как по трубам течет вода и стучит об стенку ручка всё ещё шатающейся двери. - Леви, - наконец, протянул дядя спустя добрых полминуты шокированного молчания. - Давно... не виделись. А это Ури Райсс. Он мой муж.

***

- А па скоро придет? Скоро? Эрвин уже не стал отвечать, только вздохнул и закатил глаза. Очевидно, полчаса ожидания превышали всякие нормы эронова терпения: даже пожертвовав собственным смартфоном ради организации детского досуга, Эрвин не смог добиться тишины, чтобы спокойно погрузиться в своего Билла Брайсона. Он немножко стыдился читать его книжку про биографию Шекспира в университете, где такая публицистическая гуманитарщина в стиле «скандалы, интриги, расследования» не была в почёте, поэтому таскал её с собой только по выходным, когда разоблачающие встречи с серьёзными коллегами ему не грозили. - Ну когда, когда он придет? - От того, что ты будешь постоянно это спрашивать, па быстрее не появится, - резонно заметила Микаса, тыкая в экран пальцем: там чихающие пушистики спускались с неба на своих разноцветных парашютиках. - Скорее всего, он ещё занят. Мы тут просто зрители, а для него это работа. - Но он обещал нам в МакДональдс! - Обещал - значит, поедем. - А что ты там закажешь, Микаса? Я хочу Хэппи Мил с миньонами! - Я хочу морковные палочки… Папа, тебе тут пришла смска от па! Он пишет, чтобы ты… э-э-э… «поднимался на второй этаж без детей». - То есть как это «без детей»?! Папа! Странное сообщение встревожило Эрвина - даром, что в ответ на детские беспокойные вопросы он только отмахнулся с самым беспечным видом. Оставив Микасу с Эреном сторожить одежду на скамейке в гардеробе, он отправился, куда ему было велено, надеясь, что ничего страшного не случилось и Леви нужно просто помочь дотащить тонны цветов. Он увидел его еще с подножия парадной лестницы. Леви был не один: рядом с ним стояли ещё двое каких-то незнакомых мужчин. Эрвин стал подниматься скорее, перескакивая через ступеньки. - Что здесь происходит? - спросил он издалека. - О, у тебя уже другой, - негромко проговорил один из спутников Леви - высокий, в потрепанной шляпе. - Мне тот больше нравился. - Помолчи, - шикнул второй незнакомец. - Вы Эрвин, да? Я Ури. Эрвин с недоумением воззрился на протянутую ему руку; потом пожал её осторожно, будто ожидая какого-то дурацкого розыгрыша. Никакого гудка или электрического разряда, разумеется, не последовало. Ответом ему была лишь нервная улыбка на дружелюбном морщинистом лице. - Леви? Это твои коллеги? Высокий мужчина в шляпе вдруг разразился надсадным хохотом. - Не, парень, ты чё, мы не из этих музыкальных… Ай! - В этот момент Ури наступил ему на ногу. - Простите, простите. - Эрвин, познакомься, - в воцарившейся тишине подал голос Леви. В руках он сжимал большой букет белых ирисов в простой прозрачной обертке; его кожа была немногим темнее лепестков. В последний раз Эрвин видел мужа настолько бледным два с лишним года назад, когда они едва не попали в аварию и Леви рвало на обочине дороги. - Это мой дядя Кенни и его супруг. Они пришли… послушать, как я играю. Эрвин вскинул голову и встретился взглядом с мужчиной в шляпе. Конечно. Конечно... Теперь он даже замечал сходство: разрез глаз, жесткие темные волосы, чуть вздернутый нос. Заросшее щетиной лицо Кенни выражало неловкость и растерянность; он жалко улыбался одним уголком рта. Но Эрвин не видел его улыбки. Перед глазами у него стояла лишь дикая до неправдоподобия картинка, будто подсмотренная в триллере: пьяный мужчина приставляет нож к горлу бьющегося, плачущего подростка и чиркает лезвием, заливая всё вокруг кровью. Ему стало трудно дышать. - Вы... - Хотелось грозно зарычать, но от ярости и страха в глотке пересохло, и с губ сорвалось только злобное шипение. Никогда ещё мирный, неконфликтный профессор Аккерман-Смит не был так близок к статье за тяжкие телесные. - Да как вы смеете приходить сюда? Приносить эти ваши ирисы? После всего того, что вы сделали с Леви! - Эрвин... - Леви схватил его за рукав пиджака и потянул, но Эрвин этого почти не почувствовал. - Что вам от него нужно? Оставьте его в покое, вы уже достаточно... - Эрвин, пойдём. - Голос Леви был тверже, а хватка настойчивее. - Эрвин, пожалуйста. Ты мне нужен. Ты поможешь мне донести цветы. А вы ждите здесь, ясно? Кенни кивнул, стискивая загорелой волосатой лапищей золоченое перильце. Уходя, Эрвин бросил на него последний гневный взгляд; но мужчина прятал глаза под шляпой и вообще, кажется, был искренне потрясён разыгравшейся сценой. Ури обнимал себя руками за плечи и мелко, едва заметно подрагивал. Эрвин, впрочем, не торопился испытывать угрызения совести по поводу собственной несдержанности. - Что случилось, пока меня не было, Леви? - полушепотом спросил он, едва они отошли на безопасное расстояние. - Он что-то сделал с тобой? Он угрожал тебе? Шантажировал тебя? Просто кивни, если боишься говорить. Внизу сидит охранник, я могу позвонить Микасе, и она немедленно… - Эрвин, успокойся, пожалуйста. - Леви шел очень быстро, и Эрвину приходилось прилагать дополнительные усилия, чтобы поспевать за ним, несмотря на рост. - Ничего он со мной сейчас не сделал. Всё не так ужасно, как ты себе это представляешь. Я тоже не знал, зачем он пришел, и ждал этой встречи со страхом, но, судя по всему, он просто хочет... помириться. - Помириться?! - Прошло больше двадцати лет, Эрвин. За это время он успел едва не помереть от белой горячки, отсидеть, сменить десяток работ, справиться с алкоголизмом и обзавестись мужем. Он изменился, я изменился. Он чувствует себя виноватым. Может быть, действительно пришло время всё починить. Хотя бы попытаться. Голова у Эрвина шла кругом. То, что говорил сейчас Леви, шло вразрез со всеми мантрами, которые он когда-то вдалбливал себе в голову сам: абьюзеры не меняются, сделал больно один раз - сделает ещё, возвращаться к нездоровым отношениям - непродуктивно и опасно. Ему хотелось защитить Леви, объяснить ему, что он в корне не прав, схватить его в охапку и отправиться домой, где никакой Кенни не сможет до него добраться. Но вместе с тем Эрвин понимал, что с его стороны это будет проявлением колоссального неуважения. Леви был взрослым человеком и мог сам решить, когда его нужно спасать, а когда нет. - И как вы планируете это делать? - спросил Эрвин, наконец. - Чинить, то есть? - Для начала посидеть в каком-нибудь кафе. Я останусь с ними, пока ты отвезешь Эрена с Микасой домой. Потом ты вернёшься, хорошо? - Нет, не хорошо. Прости, но я не собираюсь больше оставлять тебя с ними наедине. Мы отвезем детей домой вместе, а эти твои родственники, раз так хотят общаться, устроятся в кафе и там будут ждать нашего возвращения. Если Кенни действительно собрался мириться, он примет любые условия. Ты согласен со мной? Леви кивнул. Помощь Эрвина оказалась кстати: дирижёрка оркестра на дух не переносила цветы - то ли из-за аллергии, то ли просто так - поэтому свою порцию букетов, принятую от поклонников из вежливости, она тоже перед уходом втихаря оставила Леви. Куча получилась порядочная. Тащить цветы до машины было для них уже традиционным пост-концертным развлечением; но сейчас шутить и делиться впечатлениями, как обычно, не получалось. Леви ронял корзины и матерился себе под нос. Смотреть на него было жалко. В итоге Эрвину пришла в голову светлая идея воспользоваться для переноски пахучих даров не руками, а пакетами. - Отлично, - буркнул Леви, когда они, наконец, запихнули цветы в два полиэтиленовых пакета, которые почему-то обнаружились у Эрвина в поясной сумке. - А что не влезло, раздам другим работникам театра. Уборщикам вот никто ничего не дарит, а это разве честно? - А ирисы? - Эрвин указал на букет, который принес Кенни: Леви оставил его на стуле. - Тоже отдашь? - Нет. - Леви схватил цветы так быстро, будто кто-то собирался отобрать их силой. - Ирисы не отдам. Эрвин торопился возвратиться к парадной лестнице: ему было некомфортно от мысли о том, что уголовнику Кенни всего-то нужно спуститься в гардероб, чтобы без их ведома встретиться с детьми. Успокаивало только присутствие гардеробщицы и охранника, да зеленый пояс Микасы. К тому же, случись что неладное, вопли Эрена было бы слышно за версту. Но всё было тихо. За последним поворотом коридора он увидел, что Кенни с Ури по-прежнему послушно стоят там, где им было велено. Мимо дребезжал своей тележкой молодой уборщик с бородой и в круглых очках. Эрвин пошел вперед, а Леви задержался, чтобы, вымученно улыбаясь, всучить пареньку рыжие лилии. - Конечно, мы никуда не торопимся, - донеслись до него слова Ури. - Подождём вас в каком-нибудь кафе неподалеку. - Тут через дорогу есть Бургер Кинг... - Иди ты знаешь куда! - Слушаюсь, ваше величество... - Бога ради, Кенни, прекрати! Извините, я просто в одной из этих забегаловок работаю, а он всё время меня этим дразнит. Это немного раздражало, но Леви хорошо понимал неловкое, дурацкое стремление Кенни разрядить обстановку корявыми остротами. Пока они в гробовом молчании спускались по лестнице, его самого так и подмывало сострить, задать какой-нибудь колкий вопрос - или вовсе вспомнить какую-нибудь внутреннюю шутку, чтобы нарочито громко посмеяться вместе с Эрвином, напустив на себя хотя бы какое-то подобие бравады. Но нормальные шутки в голову не приходили. Лучшая из них пока содержала в себе сравнение дядюшкиной шляпы и куска говна, а позориться подобным типом юмора взрослому и состоявшемуся мужчине, каковым Леви хотел казаться, было несолидно. - Нас дети ждут в гардеробе... - вместо этого сообщил он - нерешительно, как будто дети за время отсутствия с ними Эрвина могли куда-то испариться. - Щас познакомитесь. - Это ваши там валяются на полу и пытаются друг друга убить? - деликатно спросил Ури. - Что? - Леви прищурился, потом ахнул и сорвался с места. - Микаса! Эрен! Эрвин тотчас пожалел о том, что не покинул зону светской беседы первым, но бросаться вслед за Леви и разнимать детей коллективными усилиями было бы довольно глупо. - Приёмные, что ли? - вдруг спросил его Кенни. - Микаса приёмная, да. А Эрен мой, от первого брака. - Забавно, вообще на тебя не похож. Эрвин стиснул зубы и заставил себя промолчать в ответ. Неприязнь его усилилась - хотя, казалось бы, куда уж больше. Кенни вряд ли намеревался оскорбить его, но умудрился надавить на старое больное место с истинно хирургической точностью. Дети, как выяснилось, убить друг друга не пытались: Эрен просто со скуки попросил Микасу показать ему какой-то захват. К тому моменту, как Эрвин и остальные спустились в гардероб, Леви успел поднять юных каратистов на ноги и отряхнуть их парадные одеяния, к счастью, пострадавшие несильно. - Я должен вас кое с кем познакомить, - пробормотал он, с горем пополам развязывая галстук, который Эрен решил превратить в пояс для воображаемого кимоно. - С теми старичками? Кенни заржал; Ури пихнул его в бок. - Ага. Это мои родственники. Дядя Кенни и его муж, Ури... вам они, получается, дедушками приходятся. - Здрасьте, я Эрен! - Мальчишка подскочил к новоиспеченным дедушкам и обоим устроил пытку рукопожатиями. Микаса же недоверчиво прищурилась. - Па... дядя Кенни - это же тот, что запрещал тебе учиться на пианино, верно? Он же плохой. Леви мог поклясться, что у всех присутствующих, и у Кенни особенно, в этот момент на лбу проступил холодный пот. Эрен тут же отскочил от дедушек, как ошпаренный. Микаса сложила руки на груди и смотрела на Кенни исподлобья с видом поистине кровожадным. - Па, хочешь, я ему врежу? - спросила она ледяным тоном. Кенни непроизвольно попятился. - Нет, не хочу. - Но он плохой, он бил тебя... - Давай тогда сами не будем плохими. Бить людей - последнее дело. Я не прошу тебя дружить с Кенни, но ты хотя бы поздоровайся с ним, ладно? Микаса поджала губы, но кивнула. Сжав кулачки, она сделала пару шагов навстречу Кенни и, задрав голову, процедила: - Ну здравствуйте. Меня Микаса зовут. - Очень приятно... - начал было Кенни, но Микаса оборвала его на полуслове. - А мне нет. Не знаю, зачем вы пришли, но если вы снова обидите па - то будете иметь дело со мной, ясно вам? - И со мной, - угрюмо поддакнул Эрен. - Ясно вам? Кенни потел, а Эрвин смотрел на Микасу с такой гордостью, как будто она только что получила Нобелевскую премию мира. Спустя полчаса они уже ехали домой, оставив Кенни с Ури ждать в каком-то ресторанчике напротив театра. Сегодня была очередь Леви водить машину, поэтому переговаривались только дети, и то негромко: все помнили, что за рулём его лучше не отвлекать, пока вождение снова не войдет в привычку. Эрвин периодически косился на мужа, чтобы в случае чего незамедлительно прийти на помощь; но Леви стоически выдерживал испытания вождением уже четвертый месяц подряд и, кажется, действительно шёл на поправку. Рекомендованный Ханджи психотерапевт добросовестно выполнял свою работу. Эрвин только боялся, как бы благодаря дяде Кенни работы у терапевта на этой неделе не прибавилось. - Па, МакДональдс! Мы проехали МакДональдс! - вдруг завопил Эрен. - Ты забыл? - нахмурилась Микаса. - Па ведь объяснил: мы сейчас едем домой, а потом ему нужно будет встретиться с Кенни. В другой раз заедем в МакДональдс. - Но па, ты обещал! - Эрен, пожалуйста, давай без МакДональдса сегодня, - тихо проговорил Эрвин, уже предчувствуя неизбежную истерику. - Но вы обещали! Вы уже давно обещали! Почему так сложно выполнять обещания? Всё время вы так! Никогда вас нет дома - папа в университете, па на репетициях, встречаемся всей семьёй по-человечески только на этих концертах дурацких! Я думал, хоть сейчас, после, посидим и пообщаемся - но нет же, надо проехать МакДональдс, как будто вам совсем нет до нас дела! Почему нельзя было послать этого гадкого Кенни к черту и... - Эрен, замолчи сейчас же! - рявкнул вдруг Леви. - Я бы посмотрел, как бы ты свою маму к черту послал, если бы она вдруг предложила тебе встретиться! Эрен задохнулся; недосказанные слова булькнули у него в горле. В следующую секунду по его красным от обиды и праведного гнева щекам ручьём полились слёзы. Он отвернулся к окну и заревел. - Леви... - укоризненно протянул Эрвин, но тот уже и сам понял, что сморозил чушь. Затормозив на светофоре, он шумно выдохнул и развернулся, насколько позволял ремень безопасности. - Эрен, прости меня, пожалуйста, - произнес он серьёзно. - Это был удар ниже пояса, и я сказал это, не подумав. Я сейчас очень нервничаю и злюсь, но ты тут ни при чём, и я не должен был на тебе срываться. По правде сказать, прав ты: я с удовольствием послал бы дядюшку к черту и развлёкся с вами в фастфуде. Но я не видел его шесть лет, не разговаривал с ним - больше двадцати. Не могу я просто так отказаться от этого шанса. Это... важно для меня, понимаешь? Зажёгся зелёный свет, и Леви медленно стартовал, посматривая на ребенка в зеркало заднего вида. - Да, я понимаю, - хлюпнул, наконец, Эрен. - А в МакДональдс мы съездим завтра, идёт? - улыбнулся Леви. - Если я после встречи с этим бандитом ещё останусь в живых, ха-ха. Проехав ещё сотню метров, он вдруг остановился на обочине рядом с каким-то супермаркетом. Эрвин поднял на него вопросительный взгляд, но Леви только жестом попросил его подождать; потом вышел из машины и скрылся за входной дверью магазина. Через пять минут он снова появился снаружи, держа в руках пачку Мальборо и новую зажигалку. Распаковав сигареты, он сразу достал одну и закурил, отрывистыми, нервными движениями пальцев сбрасывая пепел в мусорный бак. Эрвин тупо смотрел, как в воздухе вокруг Леви медленно тает сигаретный дым, вспоминая, каких бешеных усилий тому стоило бросать вредную привычку после каждого срыва.

***

- Ну как, выбрали, что будете заказывать? - дружелюбно спросил Ури. По виску у него стекала маленькая капелька пота. Около десяти минут назад все четверо присутствующих уткнулись в свои меню и так с тех пор и не произнесли ни слова. Леви небрежно откинулся на спинку стула и, закинув ногу на ногу, бросил меню на стол. - Мы - да, выбрали. Пиццу на двоих возьмем, с ананасами. И глинтвейн безалкогольный, наверное. - Он помолчал, потом дерзко ухмыльнулся. - Надеюсь, вы как-нибудь обойдетесь без рыбы? А то, боюсь, придётся мне по старой памяти с костями до помойки бегать, и пообщаться не выйдет. Эрвин бросил на него встревоженный взгляд. Кенни прочистил горло. Ури замялся. - Мы хотели взять пару сетов суши, - как-то виновато улыбнулся он. - Но там костей нет. - Славненько. - Леви вдруг резко сменил позу: подался вперед, облокотившись на стол, голову подпер ладонями. - Что ж, сольную биографию Кенни я за время нашего недавнего разговора, допустим, усвоил, а как вы с ним познакомились? Много ли, Ури, вы потратили сил, доказывая дядюшке, что все гомофобы - на самом деле латентные геи? - Нет, не много, - мягко ответил Ури, продолжая улыбаться. - К моменту встречи со мной Кенни уже пришло в голову, что если за пятьдесят с лишним лет жизни он ни разу не испытал влечения к женщине - то это, возможно, неспроста. Эрвин невольно почувствовал прилив уважения к пожилому мужчине. Несмотря на то, что Леви был на взводе и явно нарывался на какие-то ответные грубости, Ури виртуозно пропускал все его язвительные реплики мимо ушей и продолжал общение, как ни в чем не бывало. Для человека, который, сидя на низком диване, едва высовывался из-за стола, он держался с поразительным достоинством и даже величием. - Мы встретились у него в забегаловке, - хрипло подал голос Кенни. - Я помог ему убрать срач. - Который сам же и устроил с опохмела, - смешно хихикнул Ури. Кенни вздохнул и потёр пальцами переносицу. - Как во второсортной комедии, честное слово. Он плохо закрыл свой стакан с пивом, разлил его на ступеньках, поскользнулся на этой луже и упал на жену моего брата. - Она так орала, как будто я ей глотку... кхм, как будто прибил я её нахер, короче. Потом ещё Род прибежал и тоже орать начал. Но уже не на меня, а на Ури. - Род - это мой брат. Сейчас я старший кассир, а тогда только-только уборщиком устроился. Род... ему не очень нравится, что я работаю в забегаловке. Но что поделать - не всем же быть большими бизнесменами, кто-то должен и бургеры продавать. - Ури усмехнулся. - Не суть. Он тогда отругал меня за Альму, мол, это я виноват, что не убрал и она пострадала - а Кенни вступился. И ещё оставил свой телефон, на всякий случай. Вот так. Скоро будет уже семь лет, как всё это у нас закрутилось. - Да Кенни теперь в защитники обиженных и угнетённых заделался? - фыркнул вдруг Леви. - И впрямь не узнать. - Не узнать, - беззлобно подтвердил Ури. Тишина, к счастью, не успела стать неловкой: официант, наконец, обратил на них внимание и подошёл, чтобы принять заказ. Время потекло медленно. Роль ведущего дискуссии взял на себя Ури: мастерски игнорируя повисшее в воздухе напряжение, он продолжительно расспрашивал Эрвина и Леви о детях, о работе, о развитии отношений и не особенно смущался, если те отказывались раскрывать ему подробности. Кенни в основном помалкивал, лишь время от времени вставлял короткие ремарки - и отчаянно тушевался всякий раз, как Леви умудрялся как-нибудь жёстко сострить. Когда все стандартные темы для светской беседы были исчерпаны, Ури, не мудрствуя лукаво, разразился длинной историей из собственной студенческой жизни, которая содержала в себе однокурсника с дурацкими усами и огромное количество алкоголя. - Подождите... - вдруг прервал его Эрвин. - Дот Пиксис учился с вами на одном курсе? - Да! А вы его знаете? - Он же мой научный руководитель! А сейчас мы преподаём в одном вузе, на кафедре медиевистики. Вы, Ури, получается, тоже историк? - Нет... - с улыбкой протянул Ури. - Нет, я продавец бургеров. В то время, когда Дот защищал свою докторскую по войне роз, я... у Рода умирала первая жена. Ему нужно было... - Не перекладывать ответственность на чужие плечи, - буркнул себе под нос Кенни. - Обмудок ссаный. - Ему нужно было помогать, - твердо закончил Ури. Эрвин понял, что, сам того не желая, затронул одну из очень больных тем. Несмотря на то, что симпатия его к пожилой паре всё ещё оставалась довольно ограниченной, он почувствовал прилив стыда. - Простите, мне очень жаль, я не хотел... - Ничего страшного. Впервые за вечер ласковая улыбка Ури дрогнула, на мгновение сменившись выражением бесконечной усталости и какого-то тихого, сосредоточенного мученичества. Кенни молча положил ему ладонь на плечо. Очередная колкость застряла у Леви в горле. Ему захотелось произнести что-то ободряющее, как-то выразить Ури своё сочувствие - но подыскать нужные слова он не успел. - О, ваша пицца! - воскликнул Ури, жизнерадостно кивая официанту. От его минутного замешательства не осталось и следа; о падении маски напоминали теперь только темные круги под глазами да глубокие борозды морщин. - Надеюсь, она стоила такого долгого ожидания. - Можете угощаться, - пробурчал Леви в приступе уважения и щедрости. - Мы всё равно вдвоём столько не сожрём, она гигантская. Изголодавшийся Кенни как будто только и дожидался этого разрешения. Пробормотав слова благодарности, он схватил с тарелки увесистый кусок и потянул его в рот, капая соусом и ошмётками расплавленного сыра на скатерть. Ури издал возмущенный вопль. - Ты что, в забегаловке? - рявкнул он. - Господь всемогущий, Кенни, это приличное кафе, и здесь не едят руками. Да, даже пиццу. Так, ну-ка клади её себе на тарелку, бери столовые приборы и ешь аккуратно, как джентльмен! Эрвин, тоже уже успевший схватить пиццу рукой, вздрогнул и поспешно шлёпнул кусок обратно на блюдо. Кенни покраснел, как рак. На мгновение Леви показалось, что сейчас он пошлёт Ури к черту с его этикетом, но вместо этого дядя как-то виновато пожал плечами - и беспрекословно потянулся за ножом и вилкой. Ури, на вид такой безобидный и мягкий, и впрямь идеально вымуштровал своего супруга. Если, судя по рассказам о брате, у него и была нехорошая тенденция терпеть помыкания со стороны близких, то к Кенни это точно не относилось. Леви фыркнул и хотел было как-то прокомментировать эту безупречную дрессировку - не вслух, так Эрвину на ухо. Но тут дядюшка взял в руку столовый нож - и одним ловким движением перекрутил его между пальцев. Лезвие сверкнуло, раскрошив отраженный свет на мириад слепящих искр. И все померкло, словно кто-то спустил курок. ...Он снова был семнадцатилетним и маленьким - намного, намного меньше того исполинского чудовища, которое, чуть пошатываясь на нетвердых ногах, размахивая полупустой пивной бутылкой, теснило его от входной двери к кухне. Смотреть в лицо Кенни было страшно, поэтому Леви смотрел ему в грудь. Там на длинном шнурке болтался небольшой нож-бабочка. - Ну что, племяш, любишь в жопу трахаться? - В голосе Кенни слышался злой, опасный смех, и по телу Леви прошла волна крупной дрожи. Он бросил отчаянный взгляд на дверь, которая с каждым шагом Кенни оказывалась от него все дальше; дядя это заметил. - Нет, не-ет, ты сейчас никуда не пойдешь. Ни с какими своими дружками трахаться ты не пойдешь… - Ты пьян, - прошептал Леви. - Ты пьян, давай завтра поговорим. - Нет, поговорим мы сейчас! - Кенни зарядил кулаком в стену в дюйме от его лица; Леви вскрикнул и отшатнулся. - Сосед мне сказал, что видел вас под лестницей. Тебя и этого хера хромоногого. Хромоногий, а присунуть умеет, а? - Бля, да не трахался я с Яном, - просипел Леви, продолжая пятиться, загоняя себя в угол. - Целовался и всё. У геев не только секс, это… это сложнее и… Голос сорвался на невнятный всхлип, когда пальцы дядюшки больно вцепились ему в волосы, заставляя запрокинуть голову. Леви хорошо владел приемами рукопашного боя и знал много способов вырваться, но всё его тело оцепенело и отказывалось слушаться. - Ну завёл свою толерантную пластинку, блять, - злобно прошипел Кенни. Он наклонился близко-близко; в нос Леви ударил тошнотный смрад перегара. - Мало драл я тебя. Какого же тогда хера, друг мой милый, ты без конца к тому, второму, блондинчику, на квартиру таскаешься? Чтоб за ручки держаться? - Он вдруг схватил Леви за грудки и, подняв его в воздух одной рукой, с силой тряхнул. - Шлюха, мразь, подстилка пидорская, я тебя спрашиваю! Леви задохнулся в крепком захвате, беспомощно суча ногами в попытке найти опору. Он не мог решить, какую информацию дядя воспримет хуже - неправду о сексе с Фарланом или правду о его занятиях фортепиано. - Выебал бы тебя, сучёныша, бутылкой этой, - прорычал Кенни, красноречиво помахав той у него перед носом. От ужаса Леви заскулил; но в следующий момент бутылка уже полетела в угол коридора и разбилась вдребезги. - Да только неохота её говном твоим пачкать. Сильный удар по щеке отбросил его на пол кухни, за ним последовал пинок в живот. В ушах звенело; хныча от боли, Леви с трудом увернулся от еще одного удара, прополз под столом и вскочил на ноги у противоположной стены. Он зря сделал это: в кухне не было окон, а так он даже не дотягивался до кухонных приборов, которые мог бы использовать для самообороны. Это была западня. Кенни наступал на него с медлительностью и неотвратимостью экзекутора. - Я не за тем хожу к Фарлану, - захлебываясь, залепетал Леви. - Мы с ним просто друзья. Мы просто дружим, клянусь. У него дома есть пианино. Он разрешает мне заниматься. Я уже хорошо играю. Я собираюсь поступать в музыкальное училище. У меня ни с кем не было секса. Может, я вообще не гей, и всё это просто ошибка. Я не буду больше. Пожалуйста, - неизвестно о чём попросил он, вжимаясь спиной в стену. - Пожалуйста! Он плохо помнил, как всё произошло дальше - как будто кто-то закрыл ему глаза на страшном моменте фильма. Где-то в темноте воспоминания, инстинктивно оттесненного им к самому краю сознания, Кенни одной лапищей без труда стискивал его собственные запястья, а другой прижимал ему к шее холодное лезвие складного ножа. По щекам текли слезы; Леви успел выдавить «Пожалуйста» еще ровно пять раз. А потом боль обожгла ему горло, и всё исчезло.

***

Что-то случилось - Эрвин понял это сразу. Лицо Леви вдруг приобрело нездоровый землистый оттенок; глаза его забегали, зрачки расширились, и сам он весь съёжился, сжался, как будто в ожидании удара. Эрвин хорошо знал этот беспомощный взгляд, это дыхание - прерывистое, отчаянное; знал, что сейчас Леви находится уже не здесь, рядом с ним, а в другом, очень далеком и очень плохом месте, и нужно сделать все возможное, чтобы помочь ему вернуться обратно: в первую очередь - устранить все триггеры, которые могли спровоцировать панику. Один из них был очевиден. - Нож! - рыкнул Эрвин, подскакивая на месте. - Положите чертов нож, вы, сейчас же! Нож со звоном упал на стол; Кенни вскинул руки вверх. На лице у него застыло выражение величайшего ужаса, как будто он впервые в полной мере осознал последствия своих действий. Во все глаза он смотрел, как Эрвин испуганно сжимает ладонь Леви, повторяет что-то про безопасность и прошлое, которое больше не сможет причинить ему вреда. Потом Леви мягко отстранился от мужа и поднялся из-за стола. - Мне нужно выйти, - просипел он. - Прошу меня извинить. - Леви… - Чувствуя необходимость что-то сделать в знак извинения и сочувствия, Кенни неловко потянулся, чтобы погладить племянника по плечу, но Леви с криком шарахнулся от него. - Не подходи ко мне! - Окей, окей! Прости… Едва не срываясь на бег, Леви быстрым шагом покинул зал, на ходу выхватывая из кармана пачку сигарет. Несколько минут оставшиеся за столом сидели молча, не смея поднять глаз друг на друга. Потом Эрвин все-таки не выдержал - вскочил и выбежал на улицу следом за Леви. Он не сразу нашёл его. Даже пройдя под аркой в нужную подворотню, он заметил его не сразу - лишь благодаря пеплу, упавшему откуда-то сверху ему под ноги. Эрвин вскинул голову. Леви залез на второй пролет пожарной лестницы и сидел там, обхватив руками колени, без верхней одежды, маленький и хрупкий. Даже с земли было видно, как дрожат его красные от холода пальцы, сжимающие сигарету. - Леви… - тихо окликнул его Эрвин. Серые глаза тут же вперились в него - со страхом, как будто не узнавая. - Извини, я просто подумал, что смогу чем-то помочь тебе. Если ты хочешь сейчас побыть один, я уйду. Какое-то время Леви молчал; только падал на землю ещё искрящийся пепел. Эрвин был уже готов оставить его в покое и вернуться в кафе, но в этот момент его остановили. - Нет, не уходи. - Можно подняться к тебе? - Да… пожалуйста. Металлические перила лестницы жгли ладони, как лед; ступени подрагивали под весом его тела. Забравшись на второй пролет, Эрвин боязливо опустился рядом с мужем на корточки, а потом сел, спиной упираясь в ржавые балясины. Грязно-рыжие полосы обещали надолго впечататься в приличную рубашку, но сейчас это было ему безразлично. Куда больнее было видеть такое же безразличие со стороны Леви, обычно отличавшегося исключительной опрятностью. Опустив глаза, Эрвин вдруг громко охнул. Леви заметил его взгляд и быстро одернул закатанный рукав, но Эрвин всё равно успел увидеть маленькую багровую точку ожога у него на предплечье. Его затрясло. - Пожалуйста, не делай так больше, - выдавил он. Голос дрожал, несмотря на все усилия заставить его звучать ровно, и даже собственное запястье фантомно заныло. - Я знаю, как это больно. Леви помолчал, затем кивнул. Он дождался, пока остатки табака догорят, и выбросил окурок куда-то в сторону; потом потянулся за следующей сигаретой, сжал зубами, неловко защёлкал зажигалкой. Помедлив, Эрвин всё же решился осторожно обнять его за плечи. Он был готов немедленно восстановить безопасное расстояние, но напряжение Леви было лишь секундным: потом он негромко вздохнул и прижался к нему в ответ. Дыхание выравнивалось; танец дымных клубов в воздухе постепенно приобретал неторопливую ритмичность. Эрвин был теплый и, как всегда, безупречно вежливый, безупречно терпеливый. Судя по взъерошенному виду и учащенному сердцебиению, ему и самому сейчас не лишним было бы успокоиться; но он по-прежнему молчал и, кажется, готов был ждать бесконечно, пока Леви не заговорит первым. Вдох, выдох, вдох, выдох. Эрвин столько раз оправдывал его доверие, что замыкаться в себе и дальше было бы несправедливо. Вдох, выдох. - Я ничтожество, - прошептал Леви наконец. - Я трус, Эрвин. Не знаю, почему я решил, что смогу через это пройти. Я могу храбриться сколько угодно, выёбываться и ёрничать, но… он слишком глубоко у меня под кожей. Я не могу освободиться. Я мечтал бы, но не могу. Я понимаю, что все эти годы, и брак особенно, изменили его, что он признаёт свои ошибки, раскаивается, просит, чтобы я простил его и попробовал с ним вместе восстановить разрушенное. Но я не могу. Наверное, я мелочный и жалкий человек, раз так держусь за старые обиды. Но сейчас мне было так страшно, Эрвин, так страшно… и из-за чего! Он меня и пальцем не тронул, подумаешь, всего-то нож в руку взял, а я психанул, как будто он на меня напал, наорал на него, выставил себя посмешищем, тебя опозорил на глазах у всего кафе. - Он перевел дух, потом добавил совсем тихо: - Я не заслуживаю твоего сочувствия и твоего терпения. Может быть, заслуживаю я именно того, как со мной обращался Кенни. - Нет, Леви, - негромко сказал Эрвин. - Никто не заслуживает такого обращения. И уж точно не ты. Он никогда не боялся произносить речи или импровизировать на лекциях - ораторское искусство давалось ему с относительной легкостью. Но сейчас его слова были слишком важны, чтобы относиться к ним беспечно. Подождав и убедившись, что его готовы слушать, Эрвин начал говорить медленно, подбирая выражения со всей возможной аккуратностью. - То, что Кенни сделал с тобой в детстве - не какие-то «старые обиды», Леви, не пустяки, от которых можно запросто отмахнуться. Это была попытка убийства, которой предшествовали годы унижений и издевательств. У тебя есть все основания бояться его и избегать общения с ним. Большинство людей на твоём месте - большинство жертв домашнего насилия - так и поступают. В этом нет ничего трусливого или мелочного. Ты ничего не должен этому человеку и имеешь полное право разорвать ваши отношения окончательно, даже не пытаясь восстановить их. Но посмотри, где ты сейчас, Леви. Ты согласился пойти с ним на контакт. Ты выдержал почти два часа общения с ним. Сидел с ним за одним столом, говорил с ним, смотрел ему в глаза - человеку, который так долго причинял тебе боль. Разве это трусость? Повторюсь, большинство людей на твоём месте ни за что не пошли бы на это и были бы абсолютно правы. Я не могу даже представить, скольких сил это стоило тебе. Я восхищаюсь твоей храбростью. Не знаю, на что ты надеешься… но если для тебя это так важно, что ты рискнул всем и решился на эту встречу - может быть, оно того и стоит. Даже если нет - я все равно буду рядом и буду поддерживать тебя, что бы ты ни решил. Я поддержу тебя, если сейчас ты решишься остаться в кафе и продолжить - или захочешь поехать домой. Мы можем поехать домой, Леви, прямо сейчас. И это ни в коем случае не будет трусостью с твоей стороны. Эрвин замолчал; в воцарившейся тишине отчетливо слышалось тяжелое стаккато вздохов Леви, утыкавшегося носом ему в плечо. От ощущения его тёплого дыхания на замёрзшей коже по телу побежали мурашки. Эрвин успел уже испугаться, что наговорил какой-то ерунды и приготовился извиняться; но потом Леви громко сглотнул и, наконец, прервал молчание. - Да, Эрвин, - выдохнул он, - я хочу домой. Прямо сейчас.

***

Леви наотрез отказался возвращаться в кафе даже для того, чтобы промыть рану от ожога, поэтому Эрвин проводил его до машины и кое-как проделал то же самое с помощью влажных салфеток и антисептика. Сам он, наверное, не раздумывая, сел бы потом за руль и уехал, оставив Ури и Кенни оплачивать общий счет, но Леви убедил его сходить попрощаться за них обоих - под предлогом оставленной в зале верхней одежды. Хоть благодаря заверениям Эрвина он и сумел признаться себе в том, что на сегодня его личный лимит подвигов был исчерпан, части его существа по-прежнему было стыдно за приступ страха и это позорное бегство. Вдох. Он нервно ковырял свежий пластырь, провожая Эрвина взглядом. Выдох. Тот пересек улицу и исчез за входной дверью. Кенни с Ури не обернулись на звон колокольчика, когда он вошел: они вообще, кажется, мало замечали происходящее вокруг. Кенни сутулился и бормотал что-то, Ури гладил его по спине медленными круговыми движениями. Не спеша привлекать к себе их внимание, Эрвин подошел чуть ближе. - ...я тогда пересёк черту, понимаешь? Я сразу это смекнул. Ебать, я был так пьян, и всё равно смекнул же. Есть, знаешь, такое ублюдочное удовольствие в том, чтобы кому-то больно делать. Блять, это такой кайф, Ури, это как хмурого бахнуть... Но однажды тебе в голову ударяет, что всё, хватит, нельзя дальше, дальше совсем пиздец. Вот мне тогда и ударило. Ещё бы, блять, не ударило. Стою там, а этот пиздюк кровищей захлёбывается... Я, когда в скорой с ним ехал, всё боялся, что он помрёт. Причём сначала боялся, гад такой, что засудят меня тогда, за убийство-то. Потом, когда его зашили, боялся, что он заявление напишет. Но он ведь не написал ничего. Хотя врачихи его подбивали, я знаю. Они меня не пускали к нему в палату. Я жратву ему приносил, а он только хрипел да голову закрывал руками. Сука, я на всю жизнь запомнил его лицо. И сейчас оно у него такое же было. Блять, Ури, какое же я чудовище. Это я, я с ним всё это сделал... Слова Кенни пробудили в Эрвине чувство странного брезгливого облегчения: от того, что тот хотя бы не пытался использовать исповедальный жанр в целях манипуляции и ничего этого не рассказывал Леви. Черт знает, какой эффект всё это произвело бы на его и без того растревоженную психику. Когда покаянный пафос стал совсем уж невыносим, Эрвин, наконец, приблизился к столику и кашлянул. К нему тотчас обернулись; Кенни вскочил на ноги. - Ну как он там? - Вид у него был жалкий, как у побитой собаки, но Эрвин усилием воли подавил в себе всякое сочувствие. - Ему лучше, - отрезал он, - но продолжать общение он пока не сможет. На сегодня достаточно. Мы едем домой. Вот наша часть счета. - Он положил на стол несколько купюр. - Ури, будьте так добры, передайте мне, пожалуйста, моё пальто и куртку Леви. Вон те коричневые, на вешалке у окна. - Мы ведь сможем ещё встретиться? - отчаянно спросил Кенни. - Блять, Эрвин, дайте мне хоть что-нибудь, не адрес - так номер мобильный, почту, фейсбук. Что-нибудь! Эрвин смерил его взглядом. Перед собой он по-прежнему видел эгоистичного, жестокого человека, который отказывался понимать, каких мучений его племяннику стоит это общение, и не заслуживал никаких поблажек - ни встреч, ни звонков, ни электронных писем. Усилием воли Эрвин в который раз напомнил себе, что не ему было это решать. Леви видел кого-то другого, верил во что-то другое, и только решение Леви имело значение. Эрвин не смел лишать его этого права выбора. - Нет, вы не получите наших контактных данных, - произнес он сухо, отмечая мгновенное разочарование на лице Кенни с каким-то иррациональным отвращением, - и не советую вам пытаться найти нас самостоятельно. Однако... если вы дадите мне свой адрес, телефон и прочее, я обещаю передать эту информацию Леви. И дальше уже он решит, как с ней поступать: встречаться с вами снова или прекратить общение раз и навсегда. И вы примете это решение, каким бы оно ни оказалось. Ясно? Когда он вернулся к машине и, бросив верхнюю одежду на заднее сидение, протянул Леви исписанный клочок салфетки, тот посмотрел на него вопросительно. - Это телефоны - твоего дяди и, на всякий случай, его мужа, - пояснил Эрвин. - У них наших телефонов нет, так что если вы и свяжетесь ещё когда-то - то только по твоей инициативе. - Он помолчал, наблюдая, как Леви поочередно вбивает два номера в свою книгу контактов. - Лучше мне сейчас повести, верно? - Да, если тебе не трудно. Знаю, доктор Бернер советовал выбрать пару дней в неделю, и сегодня как раз суббота, но… - Технически уже воскресенье, - улыбнулся Эрвин, поворачивая ключ. - А вчера ты возил нас целый день. Ты молодец, Леви. Было уже действительно за полночь, так что дороги практически опустели. Если бы Эрвин был в машине один, он бы, наверное, разогнался, но ради спокойствия Леви осторожничал и ехал неторопливо. Чтобы молчание не становилось неловким и никто из них не чувствовал себя обязанным поддерживать беседу, он негромко включил радио. По одной из станций Леди Гага пела «Til It Happens To You», и Эрвин быстро поменял волну на более безопасную, оставляя звучать какое-то невнятное, но успокаивающее инди. Когда они добрались до дома, в окнах уже не горел свет: несмотря на то, что Эрен грозился дождаться их, даже если придется бодрствовать до утра, дети всё-таки легли спать, умотанные концертом и последовавшей нервотрепкой. Эрвин бесшумно открыл замок. Раздевшись, они с Леви прошли на кухню - как-то автоматически - и устроились за обеденным столом: спать, судя по всему, не хотелось обоим. - Будешь молоко? - спросил Леви. Когда Эрвин кивнул, он достал из холодильника полупустую бутыль и выплеснул остатки молока в небольшую кастрюлю, чтобы разогреть - слегка, как Эрвину нравилось. Зажегся, хрипя, газ. Эрвин тупо уставился на рыже-синий огонек, пустившийся в пляс вокруг черной конфорки. - Я, наверное, еще позвоню ему, - очень тихо сказал Леви. Эрвин поднял голову. - Просто не сразу. Мне нужно время. Думаешь, он будет готов ждать? - Если не будет - скатертью дорога. Его слова, должно быть, прозвучали резко, потому что Леви выдержал паузу, а потом, не глядя на него, тихо спросил: - Ты злишься на меня? Что я даю ему шанс? - Я? злюсь? Нет, конечно же, нет! - замахал руками Эрвин. - Прости, я просто… я боюсь, что он снова сделает тебе больно, Леви. Я не очень-то доверяю ему. Прости меня. - Да за что прости-то... Я сам не доверяю. Чужая душа - потемки. Хотя этот его Ури, кажется, неплохой человек - и вряд ли стал бы терпеть его, будь он всё тот же мудак и пьяница... Не знаю. - Леви покачал головой. - И вроде ведь есть у меня прекрасная семья - куда мне ещё родственников? К тому же, таких, как Кенни. Но понимаешь… кроме него да меня на свете не осталось, наверное, никого, кто помнил бы мою мать живой. Кто знал бы историю моего деда, выжившего в лагерях. Почему я хочу вернуться? Что это - зов крови? Стокгольмский синдром? Просто глупость? Я не знаю, Эрвин. Я ни черта не знаю и объяснить не могу, потому что... - Леви, молоко! Они спохватились поздно: белая шапка пены уже перевалилась через край кастрюли и горячо потекла вниз, расплываясь по всей плите. Леви вскрикнул и, выключив газ, принялся дуть на пену; Эрвин вскочил со стула и бросился за тряпкой. - Ничего страшного, - бормотал он, - сейчас мы снимем решетку, конфорки, и всё вытрем, пока не засохло. Всё нормально, нужно только убрать... - Он вдруг остановился на полуслове. Склонившись над кухонной стойкой, Леви зажимал ладонью рот и плакал. В горле у Эрвина стало тесно. Сделав шаг вперед, он позволил себе осторожное, неуверенное прикосновение - чуть погладил вздрагивающее плечо. Леви вдруг развернулся и уткнулся мокрым лицом ему в грудь. На пол шлёпнулась тряпка; издав придушенный стон, Эрвин обхватил мужа руками за плечи так крепко, будто боялся, что он исчезнет. По скулам у него самого сбежали слёзы, которые он не успел сморгнуть. Леви зажмурился; мял мозолистыми пальцами рубашку Эрвина и пытался выровнять дыхание. Ему удалось досчитать до пяти. А потом что-то лопнуло где-то, как перетянутая струна, вдох сорвался на новый всхлип, и, сотрясаемый жестокими судорогами, Леви зарыдал, как при Эрвине не рыдал ещё никогда - горько, громко, отчаянно, икая и захлёбываясь слезами. - А-ах, ебучее мо... локо-о-о... - всхлипывал он, булькая словами, проглатывая слоги. - Сука, хотел же немножко для тебя разогреть, совсем чуть-чу-у-уть... и ведь надо ж было забыть про него, да ещё упустить, чтоб оно убежало... и сука, блять, по всей плите теперь расхуя... рилось! - Леви... - Вот же я... уёбище без... мозглое! Руки из жопы... хорош пиани-и-ист... - Леви, хороший мой, любимый, успокойся... - Теперь там ещё эта пенка мерзкая, которую ты не люби-и-ишь... Эр-рвин, ну что со мной не так, блять, ну почему я... Леви вдруг подавился слезами и сильно закашлялся. Эрвин разжал объятия, чтобы быстро схватить кувшин и наполнить стакан воды. Он поднёс его прямо к губам Леви, боясь, что сам он его сейчас выронит и разобьёт - и тот принялся глотать жадно, кривя дрожащие губы вокруг гранёной кромки, проливая жидкость себе на подбородок и рубашку. Эрвин не знал, что ему ещё сделать, что сказать, как утешить мужа. Убеждать его, что перекипевшее молоко - сущий пустяк? Но ведь дело было не в молоке. Он беспомощно гладил Леви по плечам и волосам и ждал, пока его надрывное всхлипывание превратится в тихие, вымученные вздохи. - И-извини... - выдавил Леви наконец. Он медленно отстранился; поставил стакан на стол и вытер лицо ладонью, прежде чем Эрвин заботливо подал ему кухонное полотенце. - Я п-просто... просто... очень устал. Сегодня... было так много всего. - Тебе не за что извиняться. Леви опустился на стул, шмыгая носом. - Как думаешь... - пробормотал он, помолчав. - Эрен очень обидится, если завтра вам придется ехать в МакДональдс без меня? Я знаю, я обещал, но я... возможно, мне нужно будет побыть дома. Эрвин ответил не сразу - как всегда делал, если нужно было признаться мужу в чём-то, чего раньше он недоговаривал. Леви догадался об этом; приподнял бровь и вперил в него выжидающий взгляд покрасневших глаз. - Думаю, у меня найдётся достойная альтернатива, - сказал Эрвин наконец. Полуулыбка на его лице стала немного лукавой. - Не зря же я взял нашу гавайскую пиццу на вынос.

***

- Что вам нравится в Чайковском? - То, что он был гей. А ещё у него была неплохая борода... Её звали Антонина Милюкова. Зрительный зал за кадром взрывается смехом. Леви, одетый в зеленый свитер подозрительно большого размера, сидит на диване перед ведущим, закинув ногу на ногу, и посмеивается. Это интервью - несерьёзное, но именно такие нравятся Кенни больше всего: значит, здесь будет меньше разговоров о малопонятной музыкальной дребедени и больше - о личности самого исполнителя. Он устроился с планшетом в гостевой спальне коттеджа Рода. Рядом с ним на прикроватной тумбочке стоит - единственная в этом доме - маленькая ханукия, на которой горят все восемь свечей. Он хохочет во всё горло над дурацкими шутками племянника, потому что в этой комнате может себе это позволить: здесь из-за его грубоватого ржача никто не начнёт выговаривать Ури о неудачном, небогоугодном браке и бездарно загубленной жизни. - В последний год вы очень активно сотрудничаете с благотворительными организациями, не так ли? - Да. Я и раньше пытался, но, знаете, гораздо легче заниматься благотворительностью, когда сам не боишься оказаться с семьёй на улице. - В основном вы поддерживаете фонды помощи иммигрантам и ЛГБТ-сообществу? - Ну, я эгоистичный человек и помогаю тем, чьи проблемы мне понятны. Из-за иммиграционных квот, ограничивших приток еврейских беженцев в США перед Второй мировой, пострадала семья моего деда. Что же касается ЛГБТ-сообщества... у меня вот первый каминг-аут ничем хорошим не закончился, и это очень мягко сказано. Кенни невольно вздрагивает. Он давно уже начал смотреть разные интервью с Леви, но, кажется, только в этом году, после их встречи, тот перестал отвечать на вопросы о своём прошлом туманно и принялся выстраивать перед интервьюерами более конкретные картинки. Так, в одном летнем интервью Леви без обиняков признался, что в детстве пережил домашнее насилие. Кенни смотрел этот фрагмент в записи, но всё равно ему казалось, что он находится в зале и красный софит вот-вот высветит его, негодяя, в толпе, обрекая на заслуженный самосуд. Он ждёт и боится, что Леви раскроет на камеру подробности той дикой сцены, назовёт его имя или даже покажет шрам. Но тот уклоняется от прямого вопроса. - Я не хотел бы, чтобы в современном мире до сих пор имело место подобное варварство. И если мои благотворительные концерты помогут хоть одному квир-подростку избежать моей участи - я буду... Видео вдруг остановилось - наверное, соединение прервалось. В старых, перемотанных изолентой наушниках Кенни на мгновение возник вакуум, сквозь который прорвались два звука: вибрация мобильника и невнятный рёв Рода откуда-то с нижнего этажа. Очевидно, отсутствие раздражителей в виде еврейских светильников и заднеприводных родственников-уголовников не помешало праведному отцу семейства в очередной раз раздражиться по какому-нибудь пустяку. Кенни терпеть не мог, когда Род кричал на жену, на дочерей, на Ури. Но если он начинал вмешиваться, всё становилось только хуже. Пытаясь не обращать внимание на звуки скандала, он снял наушники и поднялся с кровати, думая, что вибрация телефона означала конец получасового отсчёта на таймере: теперь можно было затушить свечи. Но время ещё не истекло. Вместо этого на заблокированном экране горело сообщение от неопознанного номера. Кто-то коротко поздравлял его с Ханукой, не удосужившись использованием знаков препинания и заглавных букв. Прежде, чем шестерёнки в мозгу у Кенни успели прийти в движение, телефон вновь зажужжал у него на ладони. Следующее сообщение - от того же абонента - содержало в себе всего лишь три одинаковых эмодзи: рука, показывающая средний палец. Это можно было бы принять за глупый розыгрыш, но Кенни даже не усмехнулся; во рту у него пересохло. Снизу, как сквозь плотную стену из поролона, доносились вопли Рода и Хистории, грохотание дверей, тявканье комнатной собачки. Горели, мерцая, свечи. Кенни сидел на кровати, ссутулившись, и неотрывно смотрел на мобильник. Когда экран зажёгся в третий раз, он прижал ладонь ко рту, чтобы заглушить непроизвольный стон. "Это Леви", - гласило сообщение. - "Барух Ата Адонай, блять, вот тебе моё ханукальное чудо".