Выгорание

- Смотри, блядь. Смотри на себя. Мирон, тяжело дыша, отрывает голову от матраса. Перед глазами скачут блядские мушки, отчего освещение кажется чересчур ярким и слишком оранжевым. Плывущим и мутным. Хочется грязно ругаться, хорошенько вмазать и злобно зарычать одновременно. Слишком сложно остановиться на чем-то одном. Слишком узкий простор для подобных выкрутасов оставляет поза. Да даже ебаные мысли чрезмерно быстро плывут, оставаясь не озвученными. В которых к тому же много всяких оскорблений, причем на трех языках сразу. Хинтер совершенно по-садистски останавливается, прекращая всяческие манипуляции разом. По-садистски, конечно, слишком сильно сказано. Находиться в Мироне и абсолютно ничего не делать – то еще испытание для себя. Не сорваться и забить ради претворения в жизнь абсолютно ебнутой и хуй пойми откуда возникшей идеи. Хотя с Мироном его всегда одолевало своего рода безумие, что уж тут копаться в первопричинах. Тем более, спихивать все на это было очень удобно. Особенно когда Дима начинал задумываться о природе их отношений и том, как они влияют на его жизнь. Федоров глухо стонет, чувствуя себя грубо выброшенным с вершины удовольствия. Хинтер и сам едва сдерживается, массируя пальцами его бедра с обеих сторон. Ощущение напряженных натянутых мышц под рукой позволяло ему овладеть собой. Раз за разом Дима чувствовал себя практически школьником, который едва дорвался до столь вожделенного тела. Возвращать контроль мозгу над действиями каждый раз приходилось через определенное напряжение. Что удивительно – не приедалось совсем. Каждый новый раз отличался от предыдущего, но не становился обыденным. И Хинтер умел это ценить. - Давай. Его тон звучит уже без всякого наезда, но настойчиво. - Ну. Ты. Сука. Вдохи даются тяжело – ощущение, что легкие стиснуты на манер детской пищалки, которая может выдавать только аритмичные шумные звуки - выдохи сквозь сжатые зубы. Однако Мирон неохотно собирается и смиренно пялится в зеркало. Смотрит на себя – с раскрасневшимися щеками, припухшими зацелованными губами и лихорадочно блестящим взглядом. Смотрит на собственную блестящую от пота спину с наливающимися розоватыми пятнами, продавленными чужими сильными руками. На выгнутую поясницу, костлявую задницу, к которой плотно прижато мужское тело. В голову моментально приходит слово "затраханный" и, кажется, где-то далеко загорается и сразу гаснет "шлюха". - Нравится? Мирон, разглядывая себя в образцово вычищенное зеркало шкафа стенли, – люкс же, хуле – как-то совсем упускает момент, когда Дима припадает на левую руку, властно нависая над ним. Задает вопрос прямо в ухо, касаясь носом мокрого виска. Не успокаивается и припадает губами к выступающим хрящикам ушной раковины, щекоча их своим жарким неровным дыханием. - Нравится, девочка моя? Повторяет тише, интимнее, сам замечая, как предательски проседает его голос. Хинтер понимает, что едва терпит, чтобы не закончить все в несколько резких толчков. У Федорова окончательно сносит крышу от этого обращения. Как же он его ненавидит – женское, пошлое, затертое. Но обожает не меньше. Оно словно будит какой-то глубокий животный инстинкт внутри, который захватывает и разум, и тело, вышибая все из головы. Оставляя только пульсирующе жгучую жажду разрядки. - Блядь. Кое-как выплевывает Мирон, наблюдая, как мучительно кривится его лицо в зеркале. Насколько похабно он выглядит. Фальшивые порноактрисы с ним и рядом не стояли по уровню блядства. Ему нравится, определенно нравится, но он пока не понимает природу своего фетиша. Интересный повод поразмыслить на досуге, листая работы Фрейда о перверсиях. - Пож-жалуйста. Вот тут язык уже подводит. Это пиздецки развязно и пошло, но доставляет нихуевое извращенное удовольствие – видеть себя, видеть Диму, их сцепленные тела. Он едва не скулит от переполняющего желания и кладет руку себе на член. В этот момент Дима двигается внутри него, от чего Мирон сдавленно охает и дергается куда-то назад. Стоять ровно в коленно-локтевой, имея в опоре всего одну руку охуенно тяжело. Дима видит. Дима помогает. Он подтаскивает Федорова к себе, плотнее насаживая его на свой ствол, не церемонясь, сбрасывает его руку с члена и сам твердо обхватывает его. Мирон падает на сброшенное запястье, кое-как умудряясь обрести хоть какую-то опору. Но все-таки сдается в попытке вернуть контроль над телом и просто вытягивается вперед, касаясь щекой и грудью простыни. Не самый дешевый материал постельного белья приятно задевает кожу, впитывая в себя испарину. А Хинтер все-таки доходит до мысли, что дрочить Мирону в такт собственным толчкам почему-то оказывается ебать как сложно. В башке – адовый рассинхрон, который отдается и всему телу. Предчувствие скорого оглушительного оргазма только подстегивает. Дима уже и сам забывается, склоняется вперед настолько, насколько позволяет положение. Целует и кусает такие открытые спину, поясницу, оставляя яркие метки. Даже не из чувства собственничества, скорее из-за желания зацепить момент. Оставить его если не только собственной голове, но и на чужом теле. Дима кончает первый, неожиданно для самого себя выдавая глупую любовную пошлость на немецком. Благо Федоров не различает произнесенных слов, полностью отдавшись своим ощущениям. В какой-то момент он просто замирает в Диминых руках, бормоча что-то нечленораздельное, судорожно дернувшись напоследок. Чтобы наконец прочувствовать такое жизненно необходимое облегчение. В голове абсолютно пусто. Ни-че-го. Только распаляющий жар своего тела. Мирон дышит через раз и неторопливо отползает на другую половину кровати, при этом стараясь задействовать как можно меньше конечностей. Стараясь по максимуму отвернуться от шкафа с проклятым зеркалом. Сердце здорово ебашит о ребра. Он чувствует себя только что финишировавшим марафонцем, зачем-то решившего побить собственный секс-рекорд. - Я все. Выгорел. Голос выходит немного осипшим, будто они только что отпрыгали особо напряжный концерт. Он не знает, почему произносит именно это слово - оно появляется само. Выгорание - не то понятие, которым описывают отличный секс. Федоров устало удивляется этому и обязательно обещает себе подумать об этом. Обязательно. Но не сейчас. Дима понимающе кивает, глядя как Мирон изможденно прикрывает глаза, зная, что сейчас его лучше не трогать. Поднимается с порядком смятой постели и наклоняется к тумбе в поисках комплекта полотенец. Последнее, что слышит Мирон перед тем, как отрубиться – тихие матерные бормотания на тему того, какого хуя им положили это махровое тряпье всех размеров, кроме нужного. И привычно улыбается одними уголками губ, когда чувствует сухое гостиничное полотенце, стирающее капли пота с шеи и ключиц. А позже и сменяющую его теплую руку, заботливо разглаживающую волосы.