Начало начал

Джон Уотсон всегда любил Рождество. Да, именно так, дорогой читатель, начинается очередная история о необычном детективе и его не менее необычном помощнике — она начинается в Рождество. На самом деле, Рождество — это не просто дата, не просто ночь, когда дорогие друг другу люди собираются вместе и празднуют рождение святого младенца. Рождество — это свет, магия и воспоминания. Джон Уотсон помнил родительский дом в праздники: поскрипывающие ступеньки крыльца, припорошенная снегом крыша, мягкий желтый свет, льющийся из окон. По дому разносился терпкий запах чая и сладковатый — имбирного печенья. В гостиной тихонько звенели, ударяясь друг о друга, стеклянные цветные игрушки, которые маленький Джон развешивал на широкие еловые ветви, а рядом заливисто смеялась десятилетняя Гарри, которую отец поднимал к самой верхушке ели, чтобы девочка водрузила туда золотистую звезду. Ближе к вечеру слышался аромат корицы и цитрусовых: это родители, уложив детишек по кроватям, садились перед тихо бурчащим телевизором и с наслаждением отпивали из кружек горячий глинтвейн. Джон Уотсон помнил и рождественские вечеринки в университете. До наступления зимних каникул, до того момента, как старинные здания опустеют, студенты устраивали грандиозные празднования. Высокую, широкую елку в кафетерии наряжали обычно первокурсники, еще не отвыкшие от домашнего уюта и того волшебного Рождества, которое бывает только в доме родителей. Парни-старшекурсники обычно раздвигали столы, девушки группками покупали выпивку и готовили закуски. Химики, как это ни странно, были ответственны за музыку: у худенького рыженького паренька весь вечер «заказывали» любимые треки и медляки. Такие вечеринки всегда оборачивались на следующее утро не только массовыми головными болями и сотнями выпитых бутылок воды, но и несколькими новообразовавшимися парочками, которых потом заставали за поцелуями в каждом укромном уголке университета. К сожалению, Джон Уотсон помнил и те дни, когда Рождество он встречал в душной пустыне Афганистана. Там не было ни ярко украшенной елки, ни веселого смеха, ни обернутых в хрустящую бумагу подарков. Там были постели полевого госпиталя, пропахшие кровью и лекарствами, оглушительные звуки взрывов и горький алкоголь, ненадолго приглушающий боль от потерь. Иногда череду выстрелов, раненых и умерших прерывали посылки от командования — рождественская гуманитарная помощь. Тогда Джон вспоминал, как любил Рождество раньше, до войны. Печенье, скромные подарки, детские открытки — мелочь, казалось бы, а от нее становилось гораздо легче. Свое первое Рождество в Лондоне Джон даже не планировал: тогда ему казалось, что его никчемная жизнь оборвется через пару месяцев, он бы просто не вынес все эти длинные месяцы до декабря в одиночестве. Однако все спас Шерлок Холмс, этот безумец, развеявший его скуку. Он отличался от обычных людей, и я сейчас не о его выдающихся умственных способностях. Шерлок был обладателем длинного, тонкого и невероятно гибкого черного хвоста и черных же кошачьих ушек, притаившихся среди вороха темных кудрей. Холмс с первого дня совместного проживания убедил Джона, что от кота в нем один только хвост да уши. Однако правда ли это? Или все-таки Шерлок немного слукавил?

***

— Шерлок, я дома. Слышится тихий шорох, и навстречу Джону выплывает гений в привычном синем халате, растянутой серой футболке, которая съезжает с плеча, и домашних штанах, на которых виднеются пятна от экспериментов. — Ты принес елку, — констатирует Холмс, скептически осматривая зеленую красавицу в руках друга, которая сейчас обвязана нетолстым канатом. — Да, отпросился с работы пораньше, забежал на базар. И хорошо: завтра бы их раскупили. У тебя есть игрушки или гирлянды? Джон оглядывается на Шерлока, который, стоя в дверях, провожает его таким же скептичным взглядом. Уотсон осторожно укладывает ель на пол и, снимая куртку, подводит итог: — Ясно, нет у тебя ничего. Тогда я завтра схожу и куплю. Шерлок с раздражением фыркает, падает в свое кресло и неотрывно следит за другом, который принимается греметь чашками и баночками с чаем. — Чай будешь? Холмс молчит, впрочем, ответа и не требуется: он никогда не отказывается от чая Джона, если ничем не занят. — У нас дело есть? Мы могли бы сходить вместе, выбрать игрушки и гирлянды. Если, конечно, инспектор не позвонит. — Скука, — бросает Шерлок, и его правое ухо дергается, когда тренькает закипающий чайник. — Как знаешь. Тогда не нападай на елку, если тебе что-нибудь не понравится, — усмехается Джон, привычно передавая Холмсу его чашку и усаживаясь в кресло напротив. — Что за чушь? Зачем мне нападать на елку? — детектив подтягивает колени к груди, усаживаясь чуть боком, его хвост расслабленно оплетает одну из лодыжек. Джон наблюдает за инстинктивными проявлениями настроения Шерлока и прячет улыбку за чашкой: друг не чувствует себя раздраженным или скучающим, как бы ни хотел таким показаться. — Главные враги елок на Рождество — кошки. Слышал? Я понимаю, что ты кот лишь на треть, но… — Джон, — прерывает Холмс, — я же тебе уже говорил: мои кошачьи инстинкты сошли на нет еще в подростковом возрасте. Я не выпиваю молоко упаковками, не гоняю птиц и не ловлю кайф от кошачьей мяты. Я всего лишь фелин, Джон, а не кот. — Хорошо-хорошо. Это просто шутка, не кипятись, — спешит успокоить Джон, мельком поглядывая на раздраженно покачивающийся темный хвост. — Тогда к ланчу меня не жди. Я тебе что-нибудь оставлю поесть, если не убежишь на дело. Уотсон поднимается на ноги, чтобы отнести чашку обратно на кухню и заняться украшением елки, а за его спиной, со стороны кресла Шерлока, все еще слышится тихое бурчание, однако когда Джон бросает взгляд на друга, то видит, что его хвост снова спокойно обвивается вокруг лодыжки, а уши стоят торчком, иногда дергаясь.

***

— Джон, мне кажется, ты что-то делаешь неправильно, — задумчиво замечает Шерлок, наблюдая, как из коробки постепенно исчезают расписанные стеклянные шарики, белоснежные «звездочки» и полосатые «карамельные палочки». — Неправильно? — переспрашивает Джон, глядя на позолоченную шишку и перевешивая ее в пятый раз. — Нет, веткой выше, — между делом поправляет детектив, но, помотав головой, продолжает. — Ты уверен, что именно я должен быть обмотан вот этой вот…гирляндой? — Я… Я же просто дал тебе ее подержать, — Джон замирает с очередной игрушкой в руках и медленно оборачивается к Шерлоку, который буквально связан светлым проводком гирлянды. Опешив, Уотсон осматривает друга, который старательно отводит взгляд, будто он маленький котенок, заигравшийся с клубком ниток, переводит взгляд на прижатые к голове уши и хвост, что расслаблено ходит из стороны в сторону, и, не сдержавшись, хохочет. — Ты… а ты еще говорил! — смеется Джон и отворачивается обратно к елке, чтобы повесить игрушку, которую все это время он держал в руках. — Я говорил то, что имел в виду, — бурчит Шерлок, неловко пытаясь выпутаться из гирлянды. — Ты прав, я кое-что сделал неправильно! — вдруг восклицает Джон и, подхватив с пола конец гирлянды — вилку, вставляет ее в розетку, отчего руки и плечи Шерлока начинают светиться разноцветными мигающими огоньками. — Вот теперь все правильно! — хихикает Джон и дергается к другу, однако вовремя себя останавливает. Он закусывает щеку, сжимает руки в кулаки и, неуклюже повернувшись к коробке с игрушками, достает последнюю игрушку. Он не глядя пристраивает шарик на еловой ветке, не обращает внимания на странно притихшего Шерлока, который, не моргая, смотрит, как лампочки на гирлянде меняют свой цвет. Джон качает головой: ему просто нельзя о таком думать, потому что Шерлок — его друг, который ко всему прочему еще и на Работе женат. Холмсу не нужны ни поцелуи Джона, ни его любовь, ему нужен помощник в расследованиях и сожитель — не больше. — Давай я тебя распутаю, — с едва заметной горечью говорит Уотсон, выпутывая Шерлока из плена гирлянды, которая после отправляется прямиком на елку, завершая образ зеленой красавицы Бейкер-стрит.

***

— Шерлок, — Джон заглядывает в кухню, где детектив, вооружившись пипеткой, чашкой Петри и микроскопом и раскидав по всей кухне какие-то бумаги, исписанные карандашом, проводит очередной эксперимент, — ты уверен, что правильно используешь мишуру? — Что? А, Джон, ты вернулся. Шерлок поднимается со стула, демонстрируя другу висящее на шее очередное рождественское украшение, перешагивает через разбросанные записи и направляется в гостиную. Серебряная мишура мягко шелестит при каждом движении Холмса и ярко сверкает в лучах света. — Звонил Лестрейд, у него есть для нас дело. Я ждал, пока ты вернешься с работы. — Убийство под самое… Подожди, что? Ты ждал меня? — изумляется Джон и против воли начинает улыбаться. — Я не настолько эгоистичен, Джон, — фыркает Шерлок, раздраженно помахивая хвостом. Он надевает пальто, стягивает с шеи мишуру, набрасывает ее на череп бизона, висящий на стене, и вместо нее повязывает шарф. — Все-таки мне кажется, что ты не совсем правильно понял концепцию украшения дома к Рождеству, — комментирует Джон, задумчиво оглядывая останки бедного животного, обвязанные мишурой. Шерлок отворяет дверь и, спустившись на пару ступеней, загадочно усмехается, глядя на друга: — Я узнал гораздо больше, чем ты думаешь, Джон. Но сейчас не об этом, сейчас нас ждет дело! Ох, зря Джон не придал тогда этому значения, зря! Через пару дней, как раз перед сочельником, произошло то, чего он, безусловно, желал, но и боялся больше всего: Шерлок прочел в интернете об омеле. — Что это? — с отчаянием спрашивает Уотсон, стоя около двери в гостиную, не в силах зайти. — Это? — Шерлок поднимает голову от ноутбука, и на его губах появляется странная ухмылка. — Это омела, Джон. Неужели ты не знаешь? Уотсон сглатывает и быстро перешагивает порог, отшатываясь от злосчастного растения, свесившего свои зеленые листочки как раз над косяком их двери. День, целый день Джон смог проскакивать мимо «ловушек» Шерлока, которых, кстати, оказалось три: над двумя дверьми, ведущими с лестницы в квартиру, и над дверью из кухни в гостиную. Однако чем ближе подбиралось Рождество, тем рассеяннее становился Уотсон. Разомлев от выпитого глинтвейна, от тепла камина и от поистине домашнего уюта, он пропустил тот момент, когда оказался вместе с Шерлоком в дверях кухни. — Омела, — беззаботно говорит Холмс, мягко улыбаясь. — Омела, — шепчет Джон, чувствуя, как подрагивают руки, держащие поднос со стаканами и бокалами. — А что делают двое, оказавшись под омелой? — Шерлок делает шаг вперед, и его хвост мягко обвивают запястье Джона, вздрогнувшего от такого поворота. — Давай сюда, а то уронишь. Уотсон не сопротивляется, когда детектив мягко забирает у него поднос и отставляет его на стол, не произносит и звука, когда кончик хвоста поглаживает запястье и ладонь, и лишь тихонько всхлипывает, когда Шерлок берет его лицо в ладони и бережно целует. Этот поцелуй не похож на те, что Джон представлял себе раньше. Он неожиданно тихий и мягкий, словно кудри Шерлока, в которые Джон зарывается пальцами. Поцелуй пахнет сахарной пудрой, которую детектив недавно украл со стола, и корицей, апельсином и, конечно, самим Шерлоком. — Ох, — только и может сказать Джон, когда Холмс отстраняется. — Хорошо? — просто спрашивает детектив. Сейчас он, кажется, выглядит неуверенным и напуганным, а еще таким молодым. — Молчи, — шепчет Джон, притягивая Шерлока для нового головокружительного поцелуя. Потом будет много поцелуев: и в кресле Джона, и в кресле Шерлока, и на лестнице после расследования, и на кухне и тысячи поцелуев теперь уже в общей спальне — но этот скромный, мягкий поцелуй под омелой в ночь Рождества Джон не забудет никогда. Потому что он был первым. Потому что он был началом. Потому что он был самим волшебством.