Волчонок

Анри с тихим кряхтением, чтобы не будить юного супруга, сел на кровати и подтянулся к ее краю, неуклюже натягивая на плечи махровый халат. Небрежно вынул из пачки, хранившейся в верхнем ящике прикроватной тумбочки, сигарету, закуривая, и обернулся, непроизвольно улыбаясь.

POV Анри

Этот ребенок — иначе же не скажешь — сейчас свернулся в клубочек, уснув, совсем рано, непривычный. Ридо было не меньше двадцати лет от роду — по человеческим меркам; но, если верить местным жителям той местности, то и в животной форме парень провел рядом с ними как раз лет двадцать. Его вспоминали старики, вспоминали старухи и подростки. Я спрашивал у всех, и все помнили, как этот странный волк помогал людям, хоть и отгонял пару раз охотников от добычи. Позже мужчины узнавали, что те олени или еще кто были больны или носили детенышей, некоторые уже имели крох, которых еще необходимо было кормить. С людьми Ридо сходился странно, но легко — в основном, аборигены упоминали его необычайно живые и умные глаза, какие-то грустные, ледяного голубого цвета. Он, в моменты голода у лесных обитателей, охранял ближайший поселок, сторожил скот, не смея без разрешения взять мяса. Изредка ему даже доверяли детей — особенно одаренные эмпатией женщины чувствовали, насколько зверь желает сблизиться с людским родом, и позволяли ему это. Несомненно, внутренне дрожали, что могут потерять ребенка в пасти чудовища, но Ридо так ни разу и не вышел из себя, не попробовал крови невинных, не сорвался. Но, в общем-то, зачем я начал про возраст. Дело в том, что именно благодаря несоответствию непозволительно долгой для волков жизни с внешностью животного, я понял, что Ридо — не простой зверь. Несмотря на два превышенных жизненных срока этих представителей фауны северных территорий, его шерсть сияла белизной, как у подростка, да и телосложение оказалось неподобающим столь взрослому волку, даже если предположить, что он настолько одряхлел. Он прямо выглядел молодым, совсем, совершенно, я еще недоумевал, что, если он полукровка, то сколько ему по волчьим меркам. Подсчитал, что года три-четыре. Так он и на этот возраст не выглядел — словно застрял между подростком и взрослым волком. Понимаете, дело в том, что сейчас считается, что полукровки уже вымерли. Полукровки — они же, на самом деле, не буквально полукровки — это существа, наполовину люди, наполовину такие странные звери — что-то вроде оборотней, которые редко могли перекинуться в человека, но имели разум и способность учиться, многих из них мы в свое время обучали читать и писать, чтобы общаться. И вот те-то, почти наверняка, давно перевелись в нашем мире, но теперь открывается, что остался пацаненок. При изучении тех существ, условно названных нами перевертышами, мы обозначили кое-какую градацию — более слабые рождались людьми, сильные — животными. Однако и те, и те развивались одинаково. Хотя вот Ридо физически явно не преуспел. Человеком, изначально парень был чуть ниже меня ростом, бледный и худой, почти костлявый. Он искренне ненавидел жару и отказывался даже от искусственного загара, так что как был два года назад бледной поганкой, так и остался. Хоть я, конечно, утрирую. Кожа у Ридо была очень светлая, это так, но то только завораживало и привлекало внимание. Волчонок, он, к тому же, быстро вырос за эти два года и сейчас обогнал меня. А ведь и я не такой старик, еще не прекратил расти. Этот мальчишка. Он был неправильным, поздним. Стая бросила его, ведь он слишком долго рос, развиваясь по человеческим меркам, а в конце застопорился. Слишком умный, слишком преданный людям, он точно осточертел другим волкам, выглядя обузой, предателем, дезертиром в их глазах. Они оставили его. А он остался. На том же месте, с теми же людьми, не смея уйти от них, да и к кому. Хотя в животной форме он мог бы жить в одиночку, не испытывая особенных трудностей, Ридо не смел так глубоко погружаться в звериное житье — он все же был на часть, чуть больше половины, человеком по крови и хотел быть рядом с себе подобными, хотел быть им помощником. Позже он поделился, что думает, — это наследие отца. Следить за людьми и помогать им при случае, быть им другом — все это не было свойственно ни волкам, ни, в общем понимании, людям. Мы в лаборатории так и не разгадали темперамента перевертышей, так что и сравнить я не мог. А теперь немного о том, как он учился длительно оставаться в человеческой форме. Впервые он обернулся, когда едва не умер — не смог ни отомстить за лучшего друга — малютку из деревни, лет семь-восемь, я тогда пачку выкурил, хотя пытался бросить, — ни спасти его, ни даже выжить самостоятельно. И вправду, молодой волк отравился и почти умер, однако вовремя его тело решило принять другое обличье, а для человека его племени тот яд, что ослабил иммунитет малышки, не опаснее укуса комара. Он лежал на земле, совершенно обнаженный, едва дышал, а я не мог оторвать взгляда. После, конечно, опомнился и накрыл растущий организм покрывалом, что таскал в рюкзаке на плечах, пока пытался понять странного перевертыша. И скоро тот проснулся — едва один из мужчин, сопровождавших меня и ждавших под горой, на просторах которой жил и обитал Ридо, помог мне притащить его в лачугу, где я остановился на время миссии. Мальчишка очнулся и долго не мог сообразить, что не так, пока не сел резко, тут же сжимая ладонями голову. Я задумчиво дымил до этого момента, но теперь перевел взгляд из никуда на объект исследования. — Зачем же так скоро, — прохрипел я и тут же откашлялся, а то самому тошно. — Успокойся и лежи. Вряд ли у тебя мало времени, чтобы осознать свое положение — перевертыши, раз обернувшись, могут научиться держаться в таком виде какое-то время. — Ты все время говоришь о перевертышах, но… — Кажется, он был поражен тем, что может говорить. Я тогда тоже удивился. — Ого, так ты тоже имеешь этот рефлекс. Я подумал, что, может, если ты поздний, то и говорить не научился, ан нет. — Я выпустил изо рта клуб дыма, гася сигарету и оставляя ее в пепельнице, вставая и переходя от окна к новоявленному полноценному перевертышу. Ухмыльнулся, глядя на то, с каким недоумением в глазах рассматривает свои руки Ридо. — А ты красавец, скажи? — Я знал, что отец мог становиться человеком, — проигнорировав мои слова, произнес мальчик, — но и представить не мог, что когда-нибудь тоже… как ты сказал?.. обернусь. Все это так странно. — Мда. — Я с шумом опустился на кровать, несколько пугая Ридо, зато облегченно выдыхая. — Я, честно сказать, еще ни разу не работал с впервые обернувшимися. Перевертыши в этом смысле жутко недоверчивы — мы так и не увидели особей старше тридцати. Такие дюжие мужики, которые живут мыслью о защите своего племени в принципе и детей — в частности, своей маленькой семьи. — На что это ты намекаешь? — Он подозрительно сощурился. Ледяные глаза, на морде выглядевшие совершенно обычно, на человеческом лице в обрамлении волнистых от какой-то непонятной влаги светлых волос смотрелись не иначе как странно. То есть, не совсем, они завораживали своим видом, как и весь он, и выглядели, словно слитые вместе с остальными мелкими чертами — белесые волосы чуть выше плеч, очень светлая кожа, такие вот глаза. Невероятно. Даже среди их вида нечасто попадались настолько светлые — в буквальном смысле — экземпляры. — Да ни на что, — ответствовал я, по привычке прикладывая пальцы к губам — однако сигареты-то не было. Я отстраненно выругался и убрал руку от лица, Ридо в это время все еще не сводил с меня подозрительных глаз. — Ни на что. Если тебе хочется продолжить пребывание в человеческом теле, ну или просто научиться это контролировать, я так или иначе поработаю с тобой. Этот феномен мы изучали, и вожди консультировали нас по поводу взросления перевертышей. — Такие, как я, тоже жили стаями? А они насколько были близки к людям? — Паренек мигом забыл свои подозрения и придвинулся, сияющими любопытством — таким детским — глазами уставившись на меня. А я поздно понял, что пару секунд как сижу с открытым ртом, глядя в эти кристально-чистые озера. Так и философом стать недолго. Боже, а я надеялся, это только к старости произойдет… — Немногие хотели близости с людьми. Вообще-то, физически они тянулись к ним, но жить бы не стали так близко — как, впрочем, и ты, — ну и не захотели бы безвозмездно помогать. Ты отличаешься. Но ведь ты почти наверняка последний из своих, так что оно и понятно. Не вовремя осознав, что сморозил глупость, я опустил взгляд на Ридо. Тот повесил голову и, кажется, сдерживался, чтобы не заплакать — его плечи дрожали, глаза были прикрыты волосами, однако влаги я не видел. Люди гораздо более ранимы, чем животные, и в этой форме у перевертышей гораздо больше слабостей. А ведь Ридо был еще подросток, мальчишка психологически, и не обучен ценностям племени, одиночка. Он еще слишком чувствителен, и вряд ли уже от этого избавится. Я идиот. Ужасно. Тогда я думал, что это может стать фатальной ошибкой, точкой в исследовании — последним знаком препинания, оканчивающим рассказ на середине предложения. Все. Каюк. И в то же время метался от причин личного до профессионального характера. «Придурок, — твердил я себе, — кто тебя за язык тянул. Ученый, а не знаешь, что следует говорить, а что — нет.» Тогда я боялся, что потеряю Ридо, только обретя его. Наверное, я был влюбленным глупцом. В тот день я впервые почувствовал нечто такое, смог резко расслабиться рядом с человеком и привязаться к нему. Никогда я никого не любил, вырос едва ли не в пробирке и жил в лаборатории, на исследовательской базе, учась и работая, иначе выгонят. А тогда. В общем, не знал я, как из подобной ситуации выкрутиться. Мозг отказал — а я не привык к такому его своевольному уходу. Пришлось довериться телу. Руки сами потянулись к мальчишке и захватили тощее тельце в кольцо, приближая к моему телу. Я положил голову на макушку Ридо, трясь о пушистые, мягкие волосы щекой. Перевертыш, наверное, был ошарашен таким поворотом событий, замер, почти перестал двигаться. — Даже как ученый, я не стал бы утверждать, что ты последний. Ведь, если нашелся один, найдется и другой. Хотя мне было бы до лампочки на этого второго, честно говоря. Что было дальше — даже мне рассказывать совестно. Он тогда, мне показалось, был совсем невинен, такой чистый и отзывчивый. Я одновременно чувствовал и не чувствовал себя педофилом — разница в возрасте не такая уж большая, даже при факте того, что он ненамного старше двадцати, однако он привык быть один, и откликался так по-детски доверчиво. А я не мог остановиться. — Анри, — плечи обвили знакомые руки, а кожу уха обожгло чужое дыхание. Я положил ладонь на все еще, как я и говорил, бледную кожу, гладя, — о чем ты так упорно думаешь? — О прошлом, — несколько отстраненно произнес я, впрочем, тут же переключаясь на Ридо. — Ты лучше скажи, почему проснулся? Что-то шумело? Или это я такой аккуратный? Парень тихо, шипяще хихикнул, перенося вес на меня, повисая на плечах. — Да я сам не знаю. — Он пожал плечами, кладя голову на мое плечо, поверх своей руки. — Но, если уж я проснулся, то, может быть, продолжим? Я оскалился, поворачиваясь и медленно, словно так полагалось съемке, повалил личного волчонка на подушки, наваливаясь всем весом. — Какой ты у меня ненасытный, — прохрипел я. Только этот парень мог так легко возбудить меня — уму непостижимо, как это у него получалось. Он, в ответ на мои слова, улыбнулся. Больше противиться желанию я уже не мог. Ридо — одинокий, последний, неправильный и брошенный. Он волк, взрослый, но первый на моей памяти столь инфантильный, будучи зрелым самцом, являвшийся больше подростком психологически, совсем ребенком. Когда он только прибыл на базу, чтобы учиться, то несколько раз оборачивался в волка так, что я считал, будто больше не было надежды на обратное превращение. Один раз, второй, он сбежал в родные места сам — на самом деле каким-то фантастическим образом добрался на своих четырех до дальнего поселка. В другой раз я отвез его туда сам, оставшись на недельку, чтобы проститься. А он взял, да отравился снова, придурок этот, чтобы намеренно вызвать оборот. Столь же идиот, сколь и я. А потом все наладилось. Он говорит, что просто успокоился, а оттуда и то, что теперь Ридо может оборачиваться, когда захочет. Хотя, кажется, сейчас он отметил, что не может становиться волком. Предположил, что забеременел — да так невинно, даже уже не по-детски, а наоборот, но так просто, совершенно чисто, просто. Я еще воздухом подавился, обернулся, совершенно ошарашенно спрашивая мужа, стоявшего тогда перед зеркалом и ощупывавшего живот: — Что ты сейчас сказал? — Ну, знаешь, — он нахмурил лоб, будто напряженно о чем-то думая, — я понятия не имею, откуда знаю это, но помню, как папа однажды говорил с мамой. Понимаешь, в чем дело. Перевертыши, они… как ты там говоришь… когда и мужчина, и женщина? — Обоеполые? — выдохнул я. Вот это информация. Никогда бы и не подумал. Ридо в это время кивнул утвердительно, поворачиваясь ко мне. — Да, оно. И на время беременности я, похоже, не смогу оборачиваться. Вообще. Но если бы обернулся, то, возможно, не смог бы стать человеком обратно до конца срока. Так что это не плохо, — задумчиво говорил он, а я все больше… офигевал. Настолько в голове все путается, что даже слова поприличней не вспомню. Ох уж мне этот Ридо. — Кем были твои родители? Перевертыш пожал плечами. — Папы я никогда не знал, а мама, пока не умерла, была лекарем в поселке. Я у нее жил. — Хорошо, — снова выдохнул я, — хотя это ничего не объясняет. И, хотя тогда он был совершенно спокоен, Ридо еще успел пропсиховаться до родов. В тот день мне пришла в голову мысль, что некоторые перевертыши из-за жизни в одиночку, возможно, имеют шансы выжить благодаря какой-то передаче информации. Словно коллективная память, конкретные аспекты которой просачиваются в сознание определенного индивида при необходимости. Ну, и я поделюсь последней своей мыслью, прежде чем отойти в семейную жизнь, пытаясь не сойти с ума, пока этот ребенок испытывает столь непривычные и странные чувства-эмоции-еще что-то. Последнее, кхм, да. Зря я, конечно, беспокоился, что, раз мы с Ридо вместе, то на этом племя перевертышей покинет список существующих рас. И вообще, очень удобно, что для размножения перевертышам не требуется существо одного с ними вида, и ведь это даже кровь не разбавляет практически, вроде бы. А теперь, правда, последнее. Токсикоз — адская штука. Я это как будущий отец говорю.