месяц (тринадцатый) первый

Хочется, будучи на год младше тебя, думать какой ты большой и взрослый со всеми своими лекциями и парами, как тебе идут эти светлые рубашки; завидовать тебе по-тихому, что вот это – жизнь, когда ты сдал чертовы выпускные экзамены и вся тяжесть мира обвалилась с твоих плеч, и можно дышать дальше полной грудью. Хочется обнимать тебя на квартирниках, не говорить тебе, что гитара расстроилась, хочется обводить плывущую толпу друзей расфокусированным взглядом и улыбаться безумно, как Кот Алисе. Хочется, чтобы алкоголь снова не продавали не только без паспорта, но и с паспортом. Чтобы до двадцати было еще жить и жить, зачеркивать и зачеркивать календарные дни. Чтобы будущность грядущая пугала неизвестностью, монстрами и троллями, чтобы гадалось, что же дальше. Чтобы переиграть тот момент, когда мы открыли Ящик Пандоры, и не обнаружить там пыль, да паутину, да записку от бога «Додумайте все сами». Хочется все же пересилить страх свой тогдашний и попробовать-таки поступить, куда хотелось – понадеяться на авось, подобрать какой-нибудь дурацкий номер для творческого конкурса, плакать от волнения в переполненном коридоре. Набирать тебе и говорить «Не смогу», а потом день закончился бы, и вечером мы пили бы текилу. Текилу тебе уже можно было бы, а мне еще нельзя. И на тебе была бы светлая рубашка, а на мне – кофта с Твитти. И я бы, конечно, не прошла, но какое было бы воспоминание. Какое стыдное чудесное воспоминание. Хочется переснять все, махнуть рукой оператору, мол, перерыв. К актрисе подойти, встряхнуть её за плечи. Сказать – что ты делаешь, чувствуй, живи, пока можется. Люби, в конце концов. Душу вкладывай. Не циклись на ничего не значащих глупостях, перестань кормить своих тараканов. Хватайся за возможности. Запоминай, пожалуйста, все в мельчайших подробностях. И не бойся – не бойся – не бойся, бейся коленями, падай, злись, но только про две вещи забудь - про страх и про равнодушие. Страх и равнодушие тебя съедят изнутри. Только фильм уже вышел в прокат, режиссер за голову хватается, актриса плачет, сценарист курит и рвет в клочья отпечатанные листочки сценария. И каждый твердит, что не так планировалось. И каждый обвиняет другого в том, что все испорчено. И все они живут в моей голове, друг. И меня разрывают на части. Хочется отмотать пленку назад и из стадии «уже не курю» вернуться в стадию «курю, но не в затяг». Чтобы пальцы были холодные, а бабье лето не кончалось ни в коем случае – сентябрь листья под цвет коньячных глаз твоих по улицам разбрасывал, грел под стать твоих рук. Хочется, чтобы рифма складывалась снова, хоть в стол, хоть в файл ворда, который будет необратимо удален после – но чтобы слово могло цепляться за слово, как крючок за петельку на куртке. Чтобы сплетались слова с мыслью, как языки глупых подростков, били точно в цель, плавили моё ледяное нутро. Хочется снова в первый раз увидеть эту улицу – чтобы квадратики брусчатки плавились на июльской жаре, как шоколадные плитки, а юную голову кружило вихрем из цветов, песен и доносящейся из разных заведений музыки. Чтобы здания и статуи казались гротескными персонажами застывшей навсегда постановки – тянули свои нагретые медные руки, глазели своими огромными окнами. Чтобы вылавливать из постоянного потока людей ярких и смеющихся, воровать их мгновениями и сажать в прозрачные баночки, как светлячков. Хочется научить себя тогдашнего жить по-новому, появившись из-за угла взлохмаченным Марти Макфлаем в красной мягкой куртке. Напугать напыщенными речами, положить в раскрытую ладонь шипучих леденцов из будущего, потрепать по косматой голове. Лови, пожалуйста, день. Вплетай в волосы календарными лентами, клади монетками в пухлую розовую копилку. Лови ночи, и белые, и черные, и бессонные, и наполненные сонной вереницей бессмыслиц. Чернильными стежками оставляй на бумажной поверхности воспоминания о тяжести чьей-то головы на коленях, о хриплых диалогах поутру, когда июнь кажется мрачным и холодным. Смотри на смешные лица перебравших с красно-белым друзей и рисуй их по памяти в зеленых двенадцатилистных тетрадках. Прислушивайся к гулким шагам в школьных коридорах, ведь время так быстротечно – не успеешь моргнуть, а они уже станут чужими. Я бреду с этими мыслями по городу – по этой улице прохожу в тысячный раз, брусчатка теперь совершенно другая (серая), здания привычны и не цепляют более глаза, небо сереет над головой пулевым свинцом. Ты теперь нездешний, и мне знать бы хотя бы, как солисту Бумбокс, но «зачем?» такое отчетливое в моей голове, что лишает смысла все остальное. Я надеюсь, ты носишь все еще книги в карманах пальто, звонишь маме каждое утро по межгороду и гуляешь по ночам пустыми красивыми улицами. Я надеюсь, тебе не жмет твой новый город и ты не чувствуешь себя в нем одиноко – можно всегда на плечо чье-то опереться в случае горя и в случае, если будешь смеяться так громко, что чуть не падать. Надеюсь, ты иногда меня вспоминаешь – приятной вспышкой тихой ностальгии в предутренние часы, когда соседи по комнате еще не проснулись. Надеюсь, ты живешь здесь и сейчас. Марти Макфлай выходит ко мне из-за угла – теперь он отяжеленее опытом и взрослее, вместо ярко-красной куртки строгое пальто, глаза голубые мудрее на октаву, но не лишенные мерцающих огоньков. «Думаешь, - говорит. – Все, теперь? Воспоминания будешь перебирать свои, как четки, и дело закончено? Нет, так не пойдет». Смеется, сыпет леденцы в синюю раскрытую варежку. Впереди еще дважды-трижды столько же на пережить, пересмеяться и переплакать, только ловить успевай, как снежинки горячими губами. Только успевай ловить.