Подстрочники, объяснения

Дима никогда не романтизировал боль. Он вдохновлялся ею, пить, когда тебе больно — всегда было как-то по-особенному, но никогда, никогда Дима не романтизировал боль. Он знал, что это дерьмо, от которого надо было избавляться. Он знал, что боль выжигала, старила, губила. А ещё он знал, что от неё никуда не дется. Он постоянно проигрывал этот бой, и предпочитал капитулировать заранее. Избегать боли, делать шаг назад, вместо двух шагов вперёд. Это понимание пришло не сразу. Тогда, когда дышать было уже тяжело, тогда, когда понимание того, что-либо он остаётся и борется, либо умирает стало особенно ясным. Не позорно проиграть битву, плохо, когда после этой битвы от тебя ничего не оставалось. Так жил Дима. Зная, что внутри него сидела боль, которую не вытравить, как не старайся. Либо не пришло ещё это время, когда можно было бы дышать, либо эта боль останется с ним до конца. У его боли были самые невероятные глаза. Его боль была одним из самых талантливых и сложных людей. У его боли было необычное, красивое имя Мирон. *** А все начиналось так просто. Так прекрасно, окрыляюще и чисто. Они были друг у друга, наплевав на остальных, наслаждаясь жизнью, творчеством и совместным безумием. Они принимали друг друга такими, какими есть. Дима принимал странности Мирона, его перепады настроения, его «ценное мнение» в некоторых вещах, а Мирон принимал его грубость, принимал то, что Дима знал не все на свете. Они неплохо дополняли друг друга, чувствуя себя полной чашей. А потом… хлоп, и ничего не стало. Так вышло. Так должно было выйти. Они оба были в разной степени в этом во всем виноваты. Это нужно было принять и пережить. Мирон справился, лихо вычеркнув Диму из своей жизни. А тот, боясь вдохнуть от боли, собирал себя по кусочкам, пытаясь убедить и себя и, зачем-то, других, как ему все равно. Что это только период. И что всем без всех можно жить. Каждый день, неделю, месяц, Дима все больше себе верил, делая по ещё одному не смелому вдоху каждый раз, как только мог. Он терял эту нить между ними, он знал, что Мирон отпустил их отношения, и знал, что отпустит сам. Он должен. Он обязан. И вот, по прошествии времени, когда времена года сменили друг друга, Дима понял, что это все. Что больше не больно, он выиграл этот бой, понеся потери, теперь все будет иначе. И жить стало легче, и сразу стало казаться, что все было не так уж и плохо, главное было переждать криз, который стал сходить на «нет». Как же, иногда, люди любили заблуждаться. *** Звонок застал Диму врасплох. Во-первых, потому что на улице было четыре утра. Во-вторых, как оказалось, несмотря на то, что он удалил номер Мирона, он помнил его наизусть. Диме не хотелось снимать трубку, снова влезая в это дерьмо с ногами. Диме не хотелось в очередной раз чувствовать, как душу выворачивало наизнанку… Дима принял вызов. — Да? — неуверенно сказал он, отчаянно надеясь на то, что он ошибся, и это был не тот номер. — Почему? — раздался хриплый голос Мирона. Пьяного Мирона. — Что почему? — Почему все закончилось так. Ведь нам было хорошо вместе, разве нет? Почему ты все испортил? Дима не знал, что и сказать. Во-первых, как так вышло, что ответственность за все их поступки вдруг упала только на его плечи. Во-вторых, зачем Мирону узнавать ответы на свои риторические вопросы, и, наконец, зачем на них отвечать? Прошло больше двух лет, и последнее, чего бы хотелось Диме — залезать в это все снова. — Миро, я не знаю, — решил сказать самое очевидное и приближенное к правде он. — Так иногда бывает, мы, в конце-концов взрослые лю… — У меня приступы участились, — перебил его Мирон. — А тебе все равно. — Слушай, а как я должен был это узнать? — Ты даже не спрашивал у меня. Я просто поражаюсь тому, насколько быстро ты меня выкинул из своей жизни, — каждое слово Мирона было буквально пропитано ядом. — Блять, ты стебешься? — вздохнул Дима, что есть силы сжимая телефонную трубку. — Это мне-то было все равно? Ты все это время жопой на мир смотрел? Мирон нервно выдохнул, пытаясь собраться, пытаясь выдать хоть какую-то связную мысль. Может, пытаясь придумать, в чем ещё можно было бы обвинить Диму. — Приезжай, а? Я очень скучаю. Дима вздохнул, упираясь лбом в столешницу. Лучше бы эти обвинения, лучше бы… что угодно было бы лучше. Это было просто жестоко, говорить такие слова. — Приеду, — прошептал он. — Ты же знаешь, сорвусь и приеду. — Приезжай… я тебе город покажу, он так изменился, я… мне столько всего нужно тебе рассказать, — Мирон захлёбывался в словах, пытаясь поспеть за мыслями, а Дима пытался разобрать их, за громким стуком собственного сердцебиения. — Приеду. Напишешь завтра, когда и куда, идёт? — Конечно, — по голосу Мирона явственно ощущалось, что он скинул с плеч непомерный груз. На утро Мирон не написал, не позвонил, а когда Дима спросил, во сколько ему приезжать, ответа не последовало. Вот так просто. Пьяным людям море по колено, а с трезвостью приходила ответственность за содеянные поступки и сказанные слова. А для Димы снова приветливо открылись ворота собственного ада, откуда он так рвался бежать. Игра пошла на второй круг. Мирон снова всем своим видом показывал, как ему все равно, Дима прикреплял для этого слова, и чем хлеще, чем обиднее они были, тем становилось легче. Ненадолго, но становилось. *** Потом снова стало легче. Не сразу, но уже быстрее, во многом Диме помогали друзья, во многом, осознание того, что если бы он все-таки поехал — ошибок было бы больше. Было бы ещё больнее. Время не лечило, но дарило забвение. Очередной тур по России должен был пройти без эксцессов, но, почему-то, когда дело касалось Димы — все изначально шло по пизде. После концерта он собирался посидеть со старыми друзьями, вспоминая молодость друг друга, забавные моменты жизни и делясь последними новостями. Кто же тогда знал. Дима заметил Мирона сразу. Он поперхнулся пивом, в упор смотря на нервно-курящего Мирона, чувствующего себя если не неуютно, то точно не в своей тарелке. — Какого хуя? — спросил Дима, переведя взгляд на неловко улыбнувшегося Сашу. — Ну ты сказал, что тебе похуй, он сказал, что ему похуй… — И вы решили проверить это на практике? — Да бля, просто все вместе были, не говорить же: «ну ты, короче, как хочешь, а мы пойдём бухать, вот тебе ключи от номера»? По мнению Димы, это был бы вполне себе логичный вариант. — Ну похуй, — все же решил он. Если Мирон собирался сидеть и не отсвечивать, то почему нет? Ха. Ха. Ха. С каждым выпитым бокалом, Мирон все больше включался в разговор, а потом и вовсе пересел к Диме, смотря на него с шальным блеском в этих невероятных глазах. — Я ждал тебя, — сказал он, положив руку на плечо Димы. — Я тебе звонил за инструкциями, ты мне не ответил, — резонно заметил тот. — Я тебя ждал, а ты снова показал, как тебе все равно. Как же удивительно этот человек всякий раз выворачивал ситуацию так, что виноватым непременно был Дима. Тот вздохнув, наверное, уже в сотый раз за вечер, посмотрел на Мирона. — Ты же сука знаешь, что я могу к тебе приехать, к чему этот цирк? — Просто я в очередной раз убеждаюсь, как ты удачно делаешь мне одолжение, делая так, чтобы все шло так, как тебе самому хочется. Ну, правда. Зачем искать виноватого, когда можно двигаться по стандартной схеме? Дима вымучено улыбнулся, делая большой глоток. Остаток вечера прошёл в предсказуемом тумане. На утро у Димы болели губы, тело, а голова Мирона, лежавшая на плече — никак не дарила ощущение того, что они поговорили и пошли играть в, скажем, шарады. Уезжал Дима с чувством, одновременно, удовлетворения, и какой-то тоски. Поговорить с Мироном так и не удалось, он, видимо, либо правда серьёзно пережрал, что не мог даже нормально сидеть, либо, что было более похоже на правду, снова включил из себя актрису, таким образом сруливая с разговора. Очень по-взрослому, Миро. Единственное, что хорошо отпечаталось в сознании Димы, это их разговор, когда они уходили курить, и когда Мирон, цепляясь за его руку, пьяно шептал о том, как скучал. — Я знаю, Миро, — в очередной раз кивнул Дима, выдыхая горький дым вверх. — Почему ты зовёшь меня Миро? Меня так никто уже не называет. — Потому что ты мой Миро. Чтобы ни случилось. Все было так просто. Он просто был его Миро, и остальное было неважным. Прилетая в осенне-пасмурный Берлин, Дима подумал, что наверное, пора перестать верить в сказки. *** Обычно, когда люди по пьяни целовались (а может и не только) со своим бывшими — это должно было отрезвлять. Но, похоже, Мирон во всем был особенной снежинкой. Когда он в первый раз со своей «новой семьёй» приехал в Берлин и ничего не сказал Диме — тот расстроился. Ему до боли в груди хотелось увидеть Мирона ещё раз, вживую. Посмотреть, принимал ли он таблетки, спал ли он достаточно хорошо, чтобы быть в адеквате, поверить, черт возьми, в то, что эти пьяные приколюхи были не просто так. Но тот не позвонил, а Дима не пошёл на его концерт. Марина тогда сказала, что они просто решили повести себя как взрослые люди. Ха. Ха. Ха. Мирон явился позже. Через полгода, когда Дима в очередной раз заново научился улыбаться. Вернулся, чтобы снова разодрать только зажившую рану и уехать, не простившись, оставляя Диму собирать себя по кусочкам, писать злые песни, строчить злые сообщения. Каждый справлялся со своей болью так, как умел. Дима жестко, прямолинейно, порою не очень красиво и смешно, веря, что именно так будет легче всего. Мирон, с присущим ему мазохизмом выжидал момента, когда было бы легче дышать, и рвался на всей скорости вперёд, в поисках потерянной теплоты и понимания. Он просто думал, что такая шоковая терапия работала. Он тоже собирал себя заново каждый раз. Их судьбы, их боль была очень похожа. Разница лишь в том, что Дима думал о том, что Мирона могла убить эта череда воспоминаний и старался максимально отдалиться, сохраняя чужую психику, а Мирон забывал о таких нюансах. Потому что он так и не научился жить с этой болью. Он так и не научился ее принимать.