Кис-кис-кис, Киришима-сан

      Утром двадцать первого декабря Тоору дотрагивается кончиками пальцев до повязки на глазу, подаренной дорогим сенсеем, и понимает, что действительно соскучилась. Она расчёсывает волосы, белые, как только что выпавший снег за окном, и спрашивает себя, стали ли они с Сасаки похожи ещё больше и понравится ли это ему? При встрече обязательно нужно его спросить.       Безмолвные улицы Токио встречают зимним воздухом, который леденит лёгкие и неприятно лижет лицо сухим холодом, а на тонком слое снега под ногами пропечатываются следы от ботинок. В вечерней темноте улицы «re» сияет десятками цветов подобно дешёвой безвкусной игрушке.       Колокольчики над головой тихо звенят, привычно дружелюбно приветствуя гостя — Тоору была тут не один раз, чтобы запомнить этот звук. Поздним вечером «re» пустует — едва ли два-три посетителя — и бариста, протиравшая свободные столики, оборачивается. Тоору пытается припомнить её имя. Сасаки обращался к ней единожды, но так болезненно ласково, что оно засело глубоко в памяти, как фантомная боль от долго ноющей занозы в пальце. Воспоминания до того, что было на Русиме, искажены помехами — всё ненужное спрятано в недрах памяти; важное — Сасаки и только он — всегда рядом.       Как же, как же он её звал.       Когда бариста подходит к столику, Тоору моментально вспоминает всё: от растерянного взгляда Сасаки, который при виде неё смущался, как подросток, до её чёртового имени, которое он произносил как-то по-особенному мягко.       — Здравствуйте, Киришима-сан. — Тоору улыбается со всей добротой. О, она действительно рада, что встретила Киришиму-сан именно сегодня. С ней связаны воспоминания о хорошем дне, проведённом с Сасаки. Об остальных членах бывшего отряда она уже забыла, пропустила, вычеркнула их из этого времени: так романтичнее — только она и он.       Между бровей Киришимы-сан ложится складка. Ей, кажется, не нравится такое официальное обращение, произнесённое нарочно формальным тоном. Тоору решает, что будет звать её только так и никак иначе.       — Мы закрываемся через тридцать минут. — Киришима-сан улыбается так красиво, что хочется пропороть ей щеки, вырезав эту улыбку на её лице навечно. — Тебя давно не было. Сегодня один?       Киришима-сан не знает её имени, не спрашивает, почему на ней другая форма и не интересуется, почему её волосы теперь седые от корней. Она очень прозорливая и поэтому не говорит про это ни слова.       — Теперь я работаю в другом отделе, и мои новые коллеги не любят кофе. Но я бы хотел пригласить их как-нибудь и, может быть, они изменят своё мнение. — Тоору делает заказ и выбирает кофе, который любил Сасаки.       Киришима-сан уходит за бар. Её походка лёгкая, плавная, шаги бесшумные, как кошачьи, а она сама слишком красивая — прямо-таки эталон женственности и доброжелательности. Сасаки нравилась она именно в том смысле, в котором может понравиться такая красивая девушка, как Киришима-сан. А ещё она слишком бесстыжая — надменно выставляет свою красоту напоказ, будто бы не боится ни чужих взглядов, ни желаний.       — У вас случилось что-то хорошее? — спрашивает Тоору, когда она возвращается с готовым заказом.       Киришима-сан вопросительно вскидывает тонкую бровь.       — Вы выглядите счастливой.       Тоору думает, что нельзя быть такой красивой и счастливой одновременно — за это нужно придумать ей наказание.       С лестницы, ведущей на второй этаж, выглядывает управляющий. Тоору хорошо помнит его: всегда мрачный, каждый раз долго сверлит глазами. Быстро развернувшись к нему, Киришима-сан легко взмахивает ладонью, показывая, что всё нормально.       «Всё абсолютно нормально», — улыбается ему Тоору, и управляющий подозрительно хмурится, словно уловив невысказанную иронию, но всё же скрывается наверху.       Киришима-сан прикладывает палец к губам, а Тоору искренне понимающе улыбается в ответ и говорит про себя: «В следующий раз, значит, поговорим».       У неё очень красивые руки: хрупкие ладони, аккуратные тонкие пальцы и светлая гладкая кожа. Из неё — если уж Киришима-сан так нравилась Сасаки — можно было сделать хорошую повязку на глаз и подарить ему при встрече. Повязка-подарок из натуральной кожи восхитительной Киришимы-сан — Сасаки точно бы понравилось. Тоору совершенно уверена.       Тоору думает, что такой красивой девушке, как Киришима-сан, должно быть, очень страшно ходить вечерами по улицам. Ей определённо стоит много чего бояться. Тоору, например.

***

      На третий день Тоору не приходит в «re», выбрав сегодня новый способ «пообщаться с Киришимой-сан».       — Киришима-сан, они же тяжёлые, давайте я вам помогу.       Она окликает её на перекрёстке, совершенно случайно, конечно же, будто бы и не следила вовсе за ней от самого склада, где та забирала зёрна для «re». Киришима-сан вначале сопротивляется, а через пять минут сдаётся, отдавая ей только один пакет, и даже благодарит.       Они сокращают дорогу через парк, где под ногами белая россыпь свежего снега легла поверх золотой листвы.       Тоору спрашивает Киришиму-сан, как прошло её детство и была ли она счастлива, а она неохотно говорит «не особо», а на встречный вопрос «а ты?» Тоору с улыбкой отвечает — «вам бы понравилось». Киришима-сан не спрашивает, где сейчас её родители, а Тоору не спрашивает, где её; знает же, мертвы, конечно же, как и следует быть гулям.       От Киришимы-сан веет — как говорил Сасаки — ароматом лучшего кофе в Токио. Тоору становится интересно, насколько сильно этот запах въелся в её кожу и будет ли её плоть иметь такой же неповторимый вкус, как и её восхитительный кофе. Она определённо должна это проверить. Даже больше — считает, что выяснить это чрезвычайно важно.       Им переходит дорогу чёрная кошка, которая семенит по чистому снегу, оставляя за собой цепочку маленьких следов, а Киришима-сан останавливается и туманно улыбается, глядя ей вслед.       Знает ли она, что чёрные кошки приносят беду? Знает ли она о том, что Тоору тоже очень сильно любит кошек? Не знает — поэтому и улыбается.       — Вам нравятся кошки? — Тоору встаёт позади неё и почти невесомо дотрагивается до её волос, смахивая осевший снег.       Киришима-сан похожа на кошку: юркая, быстрая, вроде бы дружелюбная — она всегда дарит сверкающую улыбку каждому клиенту, — такая лояльная, ко всем нейтрально добрая, готовая в один момент потереться о протянутую руку, а потом укусить.       Говорят, что у кошек девять жизней. Киришиму-сан можно будет убить девять раз. Киришима-сан начинает (не) нравиться Тоору ещё больше.       — Они забавные. — Киришима-сан пожимает плечами.       — Да, они очень милые, — соглашается Тоору.       «И их маленькие сердца забавно лопаются, как переспевшие ягоды, когда сжимаешь их между пальцев».       При каждом шаге Тоору под ногами противно скрипит только что выпавший белый-белый снег.       «Кис-кис-кис, Киришима-сан».       — Ваш взгляд иногда становится очень печальным. Сложно не заметить. Вы много думаете о ком-то?       Тоору кладёт ладонь на её плечо, невесомо поглаживая, как бы говоря, что всё-всё понимает. В нетерпении она едва может удержаться, чтобы не сомкнуть руку в стальной хватке. Киришима-сан кажется такой хрупкой: немного сжать  — и кости захрустят, а тело сломается пополам. Обернувшись, Киришима-сан смотрит в лицо, стойко продолжая улыбаться, и недобро щурит красивые глаза. И всё-таки она такая уязвимая: одно слово и одно прикосновение — и вот злость кипит в ледяном взгляде. Жжение, как то, когда касаешься льда, покрывает Тоору лицо, и кожу неприятно колет.       — Нет, совершенно нет, — врёт Киришима-сан, — по дуракам не нужно скучать, иначе это войдёт в привычку. А ты?       Тоору делает шаг и, оказавшись к ней вплотную, ненавязчиво продолжает гладить хрупкое, по-настоящему девичье плечо. Киришима-сан перестаёт улыбаться так же резко, как и начала, и смотрит снизу вверх, недовольно поджав губы.       — Мой дорогой сенсей покинул нас, внезапно и ни за что. — Тоору наклоняется и дотрагивается до её губ своими. — И я скучаю по нему.       Будь она человеком, кости бы не выдержали, и челюсть разлетелась бы на части от силы, с которой Киришима-сан даёт ей звонкую пощёчину. От громкого звука в ушах Тоору гудит, во рту распространяется солоноватый привкус крови. Она облизывает губы — о! — Киришима-сан пьёт тот же горький кофе, что и Сасаки.       Оторвать бы ей руки, но этого слишком мало.       Сломать бы ей шею, но слишком рано.       — Конченый придурок, — чеканит Киришима-сан и уходит вперёд.       Позже её обязательно нужно будет показать Шинсампею — Киришима-сан ему точно понравится. Она такая жёсткая и прямолинейная. Ему нравятся властные женщины. Прямо как его тётя.       — Я вас всё равно провожу.       Киришима-сан не отвечает, продолжая быстро шагать.       В отражении витрин Тоору видит их, идущих почти рука об руку, — красавица и чудовище — и как бы невзначай спрашивает, не знает ли Киришима-сан эту работу, на что та отвечает короткое «да», а Тоору тихо смеётся, получив недоуменный взгляд.       Всю дорогу до запасного входа в «re» они проходят, не обмолвившись ни словом. Киришима-сан забирает пакет и, переминаясь с ноги на ногу, топчется на крыльце.       — Ты сегодня не зайдешь? — Она всё ещё злится: каждое спокойное слово и ровный тон даётся ей с видимым трудом. — Нарушаешь традицию.       — Нет, то, за чем я прихожу сюда третий (чёртов) день, я уже получил сегодня.       Удар Киришимы-сан сотрясает холодный воздух около лица Тоору, которая в этот раз всё же решила увернуться. В этот раз она била с кулака с такой силой, что запросто проломила бы кирпичную стену. Тоору спрашивает себя — насколько сильно они сблизились за сегодня в своей ненависти друг к другу? И ненавидит ли Киришима-сан её так же сильно?       Тоору ловит её руку и, сжимая тонкую кисть пальцами, сдерживается, чтобы взять и не оторвать от плеча или не сдавить её до хруста костей. О, это было бы так прекрасно: много крови, много слёз, разорванная кожа, вывернутые кости. Это даже навевает ностальгию от лучшего момента в детстве.       Тоору ласково улыбается ей, а Киришима-сан хмурится.       «Не сейчас».       «Позже».       «Это будет не так».       «Кис-кис-кис…»       — Киришима-сан, до завтра.       — Проваливай к чёрту, — цедит сквозь зубы Киришима-сан, мигом растеряв всю свою элегантность и холодное спокойствие. Она хлопает дверью так сильно, что на голову Тоору осыпается рыхлый снег с козырька.       Тоору метает два ножа в дверь на уровне её лица — ни миллиметра промаха — и представляет, как бы прекрасно смотрелась Киришима-сан без глаз. Ножи она, конечно же, забирает. Для Киришимы-сан есть подарок получше.

***

      Тоору всегда приходит в «re» за час-полтора, когда кафе уже пустует и никто не мешает развлечению. Киришима-сан, как обычно, протирает свободные столики, но не оборачивается на звон колокольчиков — знает же, кто пришёл.       «Кис-кис-кис, Киришима-сан».       А теперь Киришима-сан оборачивается, будто бы всё слышит. Тоору садится за дальний столик, и она принимает заказ.       — Может, вы присядете ко мне? — Тоору улыбается, как всегда улыбается ей — добро и нежно.       — Нет, клиенты… — нарочно слишком вежливо отвечает Киришима-сан и указывает рукой назад в пустующий зал.       У Тоору вырывается смешок — ну правда же, смешно: врёт она так нелепо, что даже дети умеют лучше. Оглянувшись, Киришима-сан смеётся — о! надо же, первый раз — уходит, а по возвращению садится на свободный стул. Тоору спрашивает её о мелочах, и она отвечает тем же. Никаких важных разговоров — только пустяковые вопросы, такие простые и лёгкие, чтобы казалось, будто бы они знакомы уже давно.       Киришима-сан каждые пять-десять минут кидает косой взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж, словно надеется или ждёт, что кто-то вот-вот спустится. Она иногда улыбается, не так доброжелательно и нейтрально, а как-то по-другому — немного грустно, но живо, по-настоящему. Тоору думает, что вот это и есть подлинная улыбка Киришимы-сан, которая идёт ей куда больше — она всегда должна оставаться печальной.       Между ними — односторонняя иллюзия идиллии, созданная для Киришимы-сан долгим трудом. Такая шаткая, как карточный домик, и Тоору задумывает — когда же будет лучший момент, чтобы сдуть его к чёрту, чтобы всё обвалилось на Киришиму-сан громом среди ясного неба. Она дарит ей брелок — уродливую розовую кошку, выбранную наугад в ближайшем магазине, — и Киришима-сан берёт его в руки, снисходительно рассматривая.       — Выкину его в мусор, — с блистательной улыбкой говорит Киришима-сан, — и у меня нет для тебя подарка.       — Мне ничего не нужно.       Тоору выбрала свой подарок: Киришима-сан будет её куклой Дарума, и если её желание не исполнится, она сожжет её на счастье в новом году. Безрукая, безногая, с одним глазом и именем «Муцуки Тоору», вырезанном на лице, — Киришиме-сан очень подходит такой облик. Киришима-сан будет самой лучшей куклой в храме.       На прощание Тоору обнимает её крепко и нежно, как самого дорогого человека, и получает лёгкий, почти невесомый удар в живот. Волосы Киришимы-сан щекочут её щеку. Они такие мягкие, как кошачья шерсть, и хочется запустить в них руку и выдрать от корней, а потом снять с её головы скальп. Её тело такое хрупкое и тёплое, что хочется сжать до треска костей и вывернуть его наизнанку, чтобы органы вывались наружу.       Вместо слов «до свидания» Киришима-сан говорит «валить к чёрту», и Тоору понимает, что они перешли на новый этап отношений.

***

      Киришима-сан приветствует её прямо на пороге. Не специально, просто оказавшись там по глупой случайности. Тоору это забавляет.       — После нового года «re» больше не будет работать в связи с финансовыми трудностями, — сообщает она с дежурной улыбкой.       Кафе совсем пустое — Тоору опоздала и пришла под закрытие, о чём Киришима-сан почему-то умалчивает.       — Почему вы говорите мне это?       Киришима-сан пожимает плечами.       — Я говорю это каждому клиенту сегодня.       Сегодня она не оглядывается на лестницу на второй этаж, как делает это всегда по вечерам. Как же так — нарушает традицию же.       Тоору понимает, что сегодня точно её день. Она давно хотела сделать это — проверить, была ли Киришима-сан наказана за свою красоту. Если нет — наказать.       «Кис-кис-кис, Киришима-сан…»       — Сегодня вы тут одна?       На втором этаже даже не включен свет.       — Да, — легко соглашается Киришима-сан, будто бы и не боится вовсе. — Тебе как обычно?       — Да, а можно понаблюдать поближе за процессом?       Киришима-сан не выглядит удивлённой; кивает.       Они проходят за бар, где на столе лежит оставленная связка ключей, на которой болтается брелок с уродливой розовой кошкой. Тоору не может сдержать улыбку — действительно, это так трогательно. Она, можно сказать, польщена. Киришима-сан бросает ключи в первый попавшийся ящик и захлопывает его с громким стуком, даже не удосужившись ответить колкостью на смешок за спиной.       Сасаки как-то говорил, что готовить кофе — отдельный вид искусства, и если это так, то Киришиму-сан можно назвать профессионалом. Движения её рук быстрые, ловкие, элегантные, такие свободные — она делает всё на рефлексе, машинально, что делает этот процесс ещё прекраснее.       Тоору считает, что их обязательно сломать — слишком красиво, чтобы оставить безнаказанным. Она обнимает её сзади и кладёт голову на плечо, потираясь щекой о мягкие волосы. О, какие они мягкие и шёлковые, как шерсть мёртвых котят. Опять приятная ностальгия.       «Кис-кис-кис, Киришима-сан».       — Нет, — строго говорит Киришима-сан.       Тоору проводит ладонями по её бокам, вытаскивая белую рубашку, заправленную в юбку.       «Кис-кис-кис, Киришима-сан».       — Не мешай, идиот.       — Я не хочу кофе, Киришима-сан. — Тоору трётся носом о её шею.  — Знаете, между двумя людьми всегда есть какая-то тайна, которую они никому никогда не расскажут. Это делает связь сильнее, хотя иногда кто-то не выдерживает, и отношения рвутся. Может быть, стоит проверить сразу?       Киришима-сан поворачивается. Её взглядом можно сжигать мегаполисы и вскипятить все воды океана. Тоору расстёгивает первую пуговицу на её рубашке, но она останавливает, хватая за руки.       — Сначала ты.       Её пальцы скользят по горловине и тянут за собачку на молнии, и полы кофты Тоору разъезжаются в стороны. Киришима-сан кладёт ладони на выступающие ключицы и, погладив их, ведёт вниз по изуродованной бледными шрамами смуглой коже и бинтам, туго стягивающим грудь. Её прикосновения холодят горячее тело и такие уверенные, быстрые, словно ей по-настоящему это нравится.       Киришима-сан действительно отвратительная.       Тоору проводит руками по бёдрам, кончиками пальцев собирая ткань юбки к верху и оголяя края чулок, и поднимает выше. Наклонившись к её уху, она прикусывает тонкую кожу на шее и ставит колено между её ног, крепко прижимая его к тёплой промежности, а жаркий стон обжигает ей шею. Взяв её под бёдра, Тоору приподнимает лёгкое тело, сажает её на стойку. Ладони Киришимы-сан трепетно и нежно гладят её лицо, губы, волосы и, зацепившись за резинку повязки, снимают её с глаза.       Они смотрят друг на друга долгую минуту, в которую Тоору ждёт, когда же уже она её поцелует, и кладёт ладонь между её ног, мягко поглаживая клитор через тонкую ткань белья. В её блестящих глазах Тоору видит собственное лицо и говорит себе: «Вот же, действительно, красавица и чудовище».       Шёпот Тоору звучит одновременно с одним-единственным сдавленным выдохом-стоном Киришимы-сан, который словно подтверждает её слова:       — Я омерзительный.       Тоору убирает её руки со своего тела. Первый раз Киришима-сан рвано касается её губ, словно пробуя; второй — дольше на пару секунд; в третий раз — целует глубоко и горячо. Её язык трётся о язык Тоору, которая гладит её по волосам на затылке, сжимая в кулаке.       От неё пахнет кофе — горьким и вкусным, самым лучшим в «re», тем, что так любил Сасаки, и Тоору ведёт языком от уха до шеи, вылизывая тонкую кожу с тёмным переплетением вен, которые хочется перекусить, а Киришима-сан запрокидывает голову, то ли подставляясь, то ли пытаясь уйти от прикосновений. Как она и думала, кожа Киришимы-сан тоже пропиталась этим запахом. Ей становится интересно, какова будет её кровь и будет ли она иметь ту же горчинку. Обязательно нужно будет проверить.       Подцепив резинку кружевных трусов, Тоору стягивает их вниз и, задрав рубашку, одной рукой гладит шёлковую кожу на животе, второй — внутреннюю чувствительную часть бедра.       — Нет, — как никогда жёстко говорит Киришима-сан. — Не так.       Тоору едва может сдержаться от смеха — она так мила! — Киришима-сан так чиста и невинна, что в её глазах застыл настоящий страх. Но мало, слишком мало.       — Хорошо. — Наклонившись, Тоору целует её плоский живот, обдавая его жаром, и спускается вниз. — Расслабьтесь, Киришима-сан, ничего лишнего.       Она целует гладко выбритый лобок, слегка прикусывая мягкую кожу и представляя, как было бы прекрасно вытащить её матку и сожрать её — такую тёплую, сочную, — и дотрагивается языком до набухшего клитора. Киришима-сан жарко выдыхает, стискивая край стойки до побелевших костяшек на пальцах.       Её тело изгибается от каждого прикосновения, как от удара током, и она елозит по стойке так сильно, что Тоору приходится придерживать её за бедра. Она вылизывает влажные губы, проникая языком в скользкое от сока лоно, а Киришима-сан откидывается назад и широко разводит колени.       Всё же Киришима-сан такая бессовестная.       Она дрожит и дышит так глубоко и хрипло, словно делает вздох первый раз за пять минут. Её тело бьётся в предоргазменных судорогах, а ладонь вцепляется в волосы Тоору, сжимая их в кулаке до боли. Грудь вздымается так быстро, что, кажется, пуговицы на рубашке не выдержат напора и разлетятся в стороны. Киришима-сан скрещивает ноги за спиной Тоору, плотно стискивая с двух сторон и притягивая к себе смертельно сильной хваткой, и выгибается до хруста в позвоночнике — «О, если бы он сломался на две части», говорит про себя Тоору, — хватая ртом воздух. Ногти царапают пластиковое покрытие, а её голос так прекрасен, но стоны ещё лучше. Последние — особенно громкие и надрывные — рассекают «re» и звенят в пустоте, разбиваясь о стёкла.       Такая растрёпанная-потрёпанная, с искусанными губами и сбившейся укладкой, Киришима-сан опускает ноги, упираясь носками в пол, пытаясь твёрдо встать на землю. Её руки, нет, и всё тело, дрожат.       Она смотрит затуманенным взглядом, и Тоору без сопротивления расстёгивает пуговицы на её рубашке, все до единой. Кружевной белый лифчик скрывает объёмную грудь. Тоору целует ложбинку между ними, дотрагиваясь до напряжённого соска через ткань и сжимая его между пальцами. Хриплые стоны-выдохи Киришимы-сан приятно ласкают слух, как признак победы и полного всевластия. Тоору нравится она такой — податливой, согласной.       Осторожно подняв лифчик, она обхватывает маленький сосок губами, оттягивая на себя, лаская его языком, вслушиваясь в прекрасные громкие вздохи. Мягкими движениями она размазывает пальцами по чувствительному клитору стекающую смазку и слюну, обводя его по кругу, а потом слегка надавливает, заставляя Киришиму-сан захлебнуться стоном-вскриком. Её колени дрожат, едва выдерживая вес, и Тоору заботливо обнимает её за талию и, прижав её к стойке, нависает над ней, не мигая смотря в глаза. Когда палец проникает в горячее узкое нутро, Киришима-сан сводит ноги вместе, зажимая между ними ласкающую её руку, и так красиво запрокидывает голову, издавая стон и до боли впиваясь в плечи Тоору короткими ногтями.       Тоору смотрит в её лицо и видит на его месте изуродованную массу с зияющими провалами вместо глаз. Она целует её, не отводя взгляда — так она выглядит действительно красиво, — а потом прикладывает ухо к её подрагивающей при каждом вздохе груди и слышит быстрые удары сердца, которое будто бы пытается сломать ребра, и представляет, как было бы хорошо дотронуться до него, чтобы ощутить его судорожное трепыхание, теплоту алой крови на своих руках, и крепко сжать в ладонях, чтобы оно лопнуло, как перезревший плод.       Киришима-сан такая красивая. Её кожа белая, идеально ровная, без шрамов, с одной только родинкой на груди. Впалая полоса ниже солнечного сплетения создана для того, чтобы глубоко вонзить туда острое лезвие и, слегка надавив, вспороть до низа живота и потом вверх до горла, чтобы грудная клетка распахнулась, как распустившийся цветок.       В кармане приятная тяжесть от драгоценных ножей, которые Тоору в нетерпении поглаживает кончиками пальцев. Она знает, как сделать Киришиму-сан ещё красивее — венчать её короной из пяти кинжалов, которые с треском вошли бы глубоко в череп и пробили бы мозг.       Тоору знает, как сделать её самой красивой на свете: самая красивая Киришима-сан — мёртвая Киришима-сан.