Там, где я буду ждать тебя...

Они учились в одной школе, но по распределению в разных классах. Каждый божий день видели друг друга, не много ни мало — долю секунды, пока Рюноскэ входил на территорию кампуса, а Дазай тоскливо смотрел на него через оконное стекло. Осаму всегда грустно подпирал рукой подбородок и, не мигая, не сводил глаз с Рюноскэ. Тот, к слову, лишь единожды поднял на него взгляд и сразу же опустил глаза, быстро зашагав к главному входу. Впервые Осаму искренне улыбнулся, подбадривая себя издевательской ухмылкой. Сегодня он встретился взглядом с Рюноскэ-куном, и совсем неважно, что их разделяла высота в три этажа. Дазай хмыкнул, поднялся с места и, засунув руки в карманы штанов, вышел из еще пустого класса. Занятия начинались в девять. На часах было лишь 8:30 утра. Сколько Дазай себя помнил, он никогда ничем не интересовался. Когда у его младшенького братика умер кролик, Дазай просто прошел мимо. Когда соседский мальчик навернулся с велосипеда, даже глазом не моргнул. Через несколько минут этот самый глаз нестерпимо болел и даже кровоточил. Навернувшийся мальчишка больно заехал ему кулаком по лицу, и прежде чем Дазай успел обернуться на этот визг, увидел копну рыжих волос, что вместе с кулаком больно прошлась по его лицу. — Ну, Чуя, — промямлил Дазай, лежа на земле, — я на переэкзаменовку опаздываю, чего ты дерешься?.. — Мог бы и ради приличия помочь старому другу, — зло прошипел Накахара, потирая сбитые в кровь при падении коленки. — Бастард! Холодная глыба льда! И глаза у тебя как у дохлой рыбины, ублюдок!!! Закончив свою гневную речь, Чуя поднял разбросанные вещи и, напихав ими свою школьную сумку, скрылся с места преступления, оставив Дазая в его любимом одиночестве. Чихнув от попавшей в нос пыли, Осаму поднялся, стряхнул из себя дорожную грязь и, оглядевшись, молча потопал вниз по дорожному спуску. Он даже улыбнулся, когда почувствовал нарастающую боль. Этот день начался определенно хорошо. С Накахарой они были знакомы уже очень давно и вместе учились, вернее, доучивались в третьем классе старшей школы. Зная, каким вспыльчивым может быть его друг, Дазай из кожи вон лез, чтобы довести его до припадочного состояния. Когда в их классе начались уроки по плаванью, не было и дня, чтобы Дазай издевательски не протягивал свою монотонную речь на тему по-женски розовых сосков Чуи и того, как тот андрогинно выглядит без одежды. Что сказать, после подобных слов Дазая довольно удачно топили в местном бассейне, причем делал этот тот самый обладатель розовых сосков. Стараниями Дазая, Чуя обзавелся своим маленьким фан-клубом обожателей, и дошло всё до того, что посещать бассейн ему запретили. А красновато-карие глаза Дазая лишь вспыхнули новым огоньком: какую бы еще свинью подсунуть своему лучшему «другу». Они лишь формально назывались друзьями. Просто их семьи дружили, и получилось так, что детишки часто играли вместе. Однако, сколько бы Дазай не ковырялся в своей памяти, в своем первом воспоминании он видел именно Чую. Маленькая рыжеволосая бестия, которую Осаму сперва принял за девочку, и случайно получилось так, что его первым подарком для Накахары была красиво отделанная кукла с огненной копной вьющихся волос и в роскошном черном платье. В тот же вечер Дазай уныло уносил домой избитый трупик своего подарка и с тех пор пакостил Чуе как только мог. Все еще было обидно, ведь он лично выбирал эту куклу, и не его вина, что он принял Чую за девочку. Тот и правда был очень миленьким, и если бы его брови не сдвигались на переносице во время бурного гнева, был бы еще прекрасней. Но об этом Дазай не задумывался. В средней школе к ним перевели нового ученика из юга страны. Дазай, что относился к каким-либо событиям с привычной для него небрежностью, даже не обратил на него внимания. Но когда этот самый ученик сел на единственное свободное место, что было возле него, то на долю секунды проявил любопытство, повернувшись к нему лицом. Это и стало тем самым переломным моментом, который много чего в нём изменил, надломив стержень прежних принципов. Акутагава Рюноскэ, с виду мрачный юноша шестнадцати лет, очень молчалив и угрюм. Мало говорил, много слушал и был безразличен ко всему, кроме учебы. Из любимых предметов было правописание, литература, история. Всё. Казалось, для него в жизни не существует ничего кроме традиционной школьной формы, расписания занятий и времени, которое можно было на эту самую учебу спустить. Пока их не разделили, Дазай долго и упорно наблюдал за ним, склонив голову на вытянутую вдоль парты руку, а парень как бы назло не замечал его и даже ни разу не проявил недовольство за то, что за ним наблюдают. А сам Дазай не сильно по этому поводу нервничал. Его глаза внимательным взглядом цеплялись за профиль Рюноскэ, его всегда бледную кожу, светлые кончики на длинных прядках темных волос. Странная прическа, думал Осаму, но взгляд не отводил. Такие бледно-алые губы, всегда сжатые в тонкую линию, небольшой и аккуратный нос, едва ли заметная линия бровей. Когда Рю был сосредоточен (Дазай про себя любил называть его именно так) его ресницы испуганно подрагивали, и он мог невольно закусить губу, не отпуская её зубами, пока та не заболит или не побелеет. Для Дазая этот вид был сродни тому, что он мог отыскать в своем любимом Топ-3. Но Рюноскэ вовсе не вызывал у него пошлых мыслей, хотя некоторые сценки слишком ярко вспыхивали в перегретой горячим солнцем голове. «О чем он думает так часто…» — бывало, спрашивал у себя Дазай, с полуоткрытыми губами наблюдая, как Рюноскэ выводит кистью своё любимое кандзи. Рисование тоже было в числе его любимых предметов. Только один раз Акутагава позволил себе медленно обернуться на Дазая. Тот, не ожидая от него подобной реакции, застыл, не зная, что делать. Они уже давно вели это молчаливое, лишенное слов общение, и никто ни разу не возражал подобному роду отношений. Когда Рюноскэ заканчивал свои конспекты, иногда находил на своей парте пакетик клюквенного сока за сто двадцать иен. А когда Дазай невольно засыпал в классе после занятий, то мог найти на полу рядом со своей партой пару штучек имбирного печенья, бережливо завернутого в целлофановую пленку… — У меня что-то на лице? — указывая пальцем на себя, первым спросил Дазай. Рюноскэ молча продолжал смотреть на него, не мигая и не двигая глазами. Осаму чуть занервничал. По лицу Акутагавы сложно было прочитать что-то определенное, он был на удивление безэмоциональным, и всегда сложно было понять, о чем конкретно он думает. «Смотрит на меня, — Дазай отвернул взгляд и уставился в окно, — я даже вспотел немного под пристальным взглядом этих черных глаз. Как сама ночь, иначе и не скажешь…» Легкий скрип деревянного стула вынудил его шире распахнуть глаза. В панике вновь обернувшись на Рюноскэ, он увидел, что тот уже закрывает раздвижные двери, покинув аудиторию. На столе Дазая рядом с его рукой был вдвое сложенный лист белой бумаги. С лицом всё хорошо, я смотрел на пятно за твоей спиной, — было написано на листе очень красивым и аккуратным подчерком. Дазай улыбнулся, посмотрел через плечо, видя, что на оконном стекле ни пятнышка. Лишь тусклые лучи заходящего солнца грубо слепят ему глаза.

***

Прошло еще полгода, и класс перешел в режим распределения. Дазай, на свою неудачу, лишился возможности наблюдать за Рюноскэ, хотя эти полгода принесли свои плоды. Они стали обмениваться подобными записками гораздо чаще, так ни разу не сказав что-то друг другу напрямую. Однако теперь, когда Дазай как всегда последний покидал школу, возле школьных ворот маячила черная тень. Это был Рюноскэ. Завидев Осаму, он чертыхнулся, уронив свою школьную сумку, рассыпав на землю добрую часть своих тетрадей. Дазай молча помог ему собрать все его вещи. Они вместе стали ходить до остановки. Блуждая в молчаливой тишине, их тени сливались в свете вечернего солнца. Дазай всегда носил сумку на плече. Рюноскэ свою держал обеими руками за спиной, хотя это было довольно неудобно, как думал Дазай. Как у тебя дела сегодня? Запись, оставленная Дазаем в черной тетрадке, что при Рюноскэ он спрятал под одной из хлипких плит в их классе, улыбаясь при этом, как идиот, а заодно и показывая, что эта тетрадь их личное достояние. Немного мутит с утра из-за бессонной ночи, — было ответом, оставленным, без сомнения, на большой перемене. После физкультуры, Дазай, запыхаясь, вбежал в класс первым, и пока другие не видели, проинспектировал тетрадку. Его губы как-то стыдливо дрогнули, а взгляд потеплел. Зажав губами вырванный зубами колпачок от ручки, Дазай криво писал свой ответ: Может не стоит читать «Паутинку» до самого рассвета? Учиться хорошо, но лежать в кровати всегда лучше... Когда Акутагава прочел этот ответ, то никак не мог понять, откуда Дазай знает, что сейчас он читает именно этот рассказ. Жаль, он не знал, что Осаму любил частенько покопошиться в его школьной сумке и вырывать из его тетрадей листы. Он делал их них бумажных журавликов и самолетики, что увлеченно выпускал из окна своего дома. Но они почему-то никогда не летели, а вот журавлики оказались более крепкими. Принимая вечернюю ванну, он бросал их к себе в воду, и они довольно долгое время отказывались тонуть. Однажды Дазай приметил в руках Рюноскэ CD-диск. Композитор указан не был, лишь одно название — Invisible Sky. В тот же вечер мелодия была найдена и прослушана не меньше десяти раз. Кажется, играла гитара, на фоне были приятные тягучие звуки. Как будто из какого-то аниме, Осаму так и не понял. Зато ночью ему это самое небо приснилось, в невероятных алых и аметистовых оттенках. Он лежал на зеркальной водной поверхности, и это небо окатывало его целиком, он словно плыл между отражениями, захватывая своим телом все… Желание прикоснуться к Рюноскэ не было неожиданным, но довольно спонтанным. В тот день жара стояла невыносимая и, погибая от горячего удушья, многие ученики сняли пиджаки и даже расстегнули пуговицы на рубашках, хотя оголять грудь, пусть даже под рубашкой была майка, было строго запрещено. Осаму тяжело дышал, лежа на задворках левого крыла здания. Неотрывно наблюдая за белыми облаками, он погрузился в тяжёлую дрёму, когда услышал рядом с собой такое же тяжелое пыхтение. Поднявшись на локти, Осаму увидел Акутагаву, что, не замечая ничего вокруг тяжело опустился на траву и, подперев собой ствол дерева, начал быстро стягивать пиджак. «Бедный, — с улыбкой подумал Осаму, — тоже от жары намучился…» В классе Рюноскэ не подавал виду, но разделял страдание других. И вот теперь, по-видимому, решил освежиться, думал Осаму, втихаря наблюдая за ним. Он бесшумно поперхнулся воздухом тогда, когда увидел, что под светлой рубашкой Рюноскэ нет майки или хотя бы футболки. Он стянул с себя всю верхнюю одежду, сверкая белизной своей кожи и, достав бутылку воды, отвинтил крышечку, выливая содержимое себе на голову. Дазай, затаив дыхание, все еще не сводил глаз с этого маленького эротического показа. Ему казалось, что он видит нечто такое, что не предназначено для его глаз. А Акутагава тем временем опустошил бутылку и быстро принялся за вторую. Водные струйки стекали по его волосам, капая на грудь и спину. Шея засияла ярче, нереально сверкая напротив палючого солнца, и тяжело дыша, Рюноскэ закрыл глаза. Немного обалдевший к тому времени Дазай подался вперед, чтобы лучше разглядеть, и невзначай наступил носком ботинка на собственные пальцы, что прижимал к земле, поскольку двигался сгорбившись, и от сильной боли громко взвыл. Рюноскэ тут же испуганно повернулся на него, натыкаясь на такой же ошарашенный взгляд. Дазай почти панически взирал на него, ожидая, что тот немедленно убежит. Но Акутагава лишь задышал чаще, его руки едва заметно подрагивали. — Япония ужасна в это время года, — было первым, что Дазай лично услышал от Рю, его неповторимым, немного хриплым голосом. Акутагава тут же накрыл ладонью свои губы и, сильнее сжав пальцами лежащую у ног одежду, молча отвернулся. — Да, довольно сложно терпеть это жаркое солнце, — с улыбкой ответил Осаму, отмечая, что его сердце слишком волнительно и громко стучится о ребра. Даже горло сдавило, так он занервничал. Он не знал, стоит ли ему покидать свое убежище, поэтому когда Осаму поднялся на ноги, то увидел, что Рюноскэ с опаской стрельнул глазами в его сторону, очевидно подумав, что Дазай хочет подойти к нему. «А стоит ли? — думал уже сам Дазай. — Но и стоять на месте как-то…» — Хочешь, я помогу тебе освежиться? — ляпнул он, прежде чем успел додумать свои мысли. Рюноскэ дернул плечами, как бы говоря Мне все равно… Вспоминая о событиях того дня, Осаму не мог унять сладкий трепет, окутывающий его тело каждый раз, когда он вновь и вновь оживлял в голове отчетливые контуры тела Рюноскэ, его ровную прямую спину, молочную кожу, чуть красноватую в области плеч, очевидно от солнца. Тогда Дазай намочил холодной водой рукав своей рубашки, протирая ею кожу Рюноскэ, и слабо понимал кто он, где он, что он… В голове была лишь одна мысль: «Я касаюсь его кожи… Я касаюсь его кожи…» А кожа у Рю была действительно великолепна, такая нежная, без единого изъяна, он даже не пах потом, в отличие от Дазая, который чувствовал на себе этот несвежий запах. Еще бы его не было: пропотеть в душной школьной форме, не имея возможности оголиться или освежится, а пихать голову под холодную воду до жути надоело… С того самого момента все мысли Осаму были заняты откровенными фантазиями, в которых он утопал, мастурбируя по ночам и постоянно прислушиваясь к собственному сбившемуся дыханию. Лаская себя, он представлял, что между ног его касаются совсем другие руки, и тонкие, по-женски изящные пальцы, что оглаживают его кожу, гладят, выводят движением замысловатые узоры… Осаму грезил том, чтобы Рюноскэ прошелся по его телу своей кистью, которой выводит кандзи… И пусть пишет что хочет, может даже вывести на его теле какой он извращенец, как ему должно быть стыдно, что он пачкает его светлый облик своими откровенными, пышущими желанием снами…

***

Однажды на большой перемене к Дазаю подошла старшеклассница. Не слишком взрачная, вполне обычной внешности. Сам Осаму даже не обращал на них внимания, давно привыкнув, что для девочек он является весьма привлекательным. Поэтому на день Святого Валентина он получал не только дружественный шоколад, но и с особым мотивом. На Белый день он лишь однажды подарил кое-кому приготовленный собственноручно шоколад, даже не подписав своё имя. Впрочем, получатель и без того мог догадаться, от кого он, обнаружив в пакетике рядом с шоколадом упакованную в белую бумагу светлую рубашку, которую Дазай выбирал больше трех дней, орлиным глазом снимая мерки с Рю… — Чего тебе? — несколько недружелюбно поинтересовался Осаму, сидя на подоконнике, согнув в колене правую ногу. — Что? — Ты же иногда пересекаешься с Акутагавой, новичком из параллельного класса? — Акутагава?.. — медленно протянул Дазай, экстренно принимая сигнал тревоги. — Нет, мы не общаемся, хотя… Да, я, пожалуй, знаю Рюноскэ-куна… Он никогда бы ни под каким предлогом не выдал даже дружеское отношение к Рю, и сделал это сейчас лишь по одной причине: за спиной девушка прятала что-то, и этим «что-то» могло оказаться любовное письмо или открытка. — Правда? — она обрадовалась. — Я хотела положить ему это в шкафчик, но как бы я его открыла?.. Тогда, не мог бы ты передать ему от меня вот это. Она вытащила из-за спины коробочку шоколадных конфет, и Дазай не мог не отметить и ярко-красную ленточку, и праздничную упаковку. Тихо скрипнув зубами, он криво улыбнулся и протянул руки. — Конечно, — едва ли не сверкая, сказал Осаму, — я обязательно передам ему это. Давай сюда. Он несколько грубо сжал пальцы на коробке и, заметив это, быстро спохватился и с самым дружелюбным видом нацепил на себя свою самую лучшую улыбку, припасенную специально для случаев экстренного отвлечения внимания. — Ладненько… Тогда я пойду. Спасибо тебе, Дазай-сан… Дазай с закрытыми глазами помахал ей рукой, и, порхая от счастья, девушка уплыла из коридора. «Сгори в мишуре от этих конфет», — полыхая праведным гневом, проговорил в себе Осаму, грубыми движениями разрывая несчастную коробку. Внутри оказалось девять шоколадных конфет разной формы и, судя по всему, с разной начинкой. — Годнота, — довольно протянул он, удерживая меж пальцами конфетку в форме сердечка. — А-ам… Проглотив угощение, он вновь взобрался на подоконник, как никогда чувствуя себя полностью удовлетворенным. Чтобы он позволил хоть кому-то подарить Рюноскэ хотя бы что-то, или встретиться с ним… Пфф, да никогда в жизни, никто даже не притронется к нему, и тем более эти облезлые страшилы. Дазай хихикнул, с особым упоением клацая зубами и поглощая злосчастные (вкусные, кстати) конфеты. Он с особым садизмом вгрызался зубами в твердый шоколад, слизывая из сердцевины сладкую начинку, глотая её и чувствуя собственное превосходство. Уроки еще не закончились, хотя особых дел не было… — Ого, — Осаму перевел взгляд вниз, где в самом центре школьного двора с Акутагавой кто-то оживленно обменивался словами. — Неужели все-таки не уберег?.. Тихо открыв окно, он прислонился лбом к теплому стеклу, вслушиваясь в этот мрачный, по его мнению, диалог. — Так ты… — голос девушки был особенно четко слышен. — Ты же знаком с Дазаем, верно? Рюноскэ поежился, обхватил запястье рукой и чуть скосил глаза в сторону. — А тебе-то что? Какие-то проблемы? «Не ожидал я такой дерзости от Рюноскэ», — с улыбкой подумал Дазай, продолжая внимательно вслушиваться. Кажется, он немного пропустил из их разговора и теперь выслушивал остатки. — Что? Это у тебя шоколад? Зачем? — Хочу вручить его Дазай-сану, но всё никак не могу переловить его в тихом местечке… Черная тень накрыла глаза Рюноскэ. Он поднял свой взгляд на замаявшуюся девушку и высокомерно, сквозь зубы, процедил: — Я знаю Дазай-сана уже давно и помогу тебе. Давай этот шоколад сюда, я лично отдам ему в руки. — Но… — У тебя так много времени, чтобы сомневаться? — еще более ненавистно сказал он. — Просто доверься мне, я все же на класс старше тебя и знаю, что делаю… Дрожащими руками девушка все же передала ему коробку, почти воспламеняясь под холодным и расчетливым взглядом Акутагавы. Дазай впервые видел подобное поведение Рюноскэ, хотя последнему не было свойственно такое проявление эмоций. Это Дазай обычно был слишком чувствительным, когда этого хотел, и не особо скрывался в своих мотивах. Но вот с Рю этот закон не работал, тот был словно робот: в результате всегда выходил либо один, либо ноль, никакой фантазии, все до скучного упорядоченно и размеренно. Дазай глазами проследил, как направленные твердой рукой его подарочные конфеты летят в большую урну, стоявшую у стены, и несколько опечалился. «Они же были для меня, — миролюбиво улыбнувшись, Осаму обхватил ладонями лицо, почти касаясь кончиками пальцев затылка. — Но его ревность дороже всего шоколада мира, даже если бы он был приготовлен исключительно для меня одного…» Вытащив из коробки последнюю конфету, Дазай подкинул её в воздухе, умело поймав ртом, и, быстро прожевав, довольно улыбнулся, выбросив в мусорную корзину пустую коробку.

***

— А врать-то нехорошо, Акутагава-кун… Рюноскэ вздрогнул и застыл на месте. Плечи, что невольно дернулись вверх, так и не расслабились. Прячась за дверью выхода, на него с легкой улыбкой смотрел Дазай. — Что?.. — только и сумел проговорить Акутагава, медленно и даже слишком испуганно повернув на него свои темные глаза. В душе он надеялся, что за словами Дазая стоит совсем другое. — Я о том, — Осаму вышел из своего укрытия, держа руки в карманах, — что мне жаль тех конфет, которые ты щедрой рукой сначала отнял, а потом же выбросил их. — Дазай наклонил голову и ухмыльнулся. — Ведь предназначались они мне, сэмпай… Глаза Рюноскэ округлились до невероятного размера, в горле неожиданно сильно пересохло. Круто повернувшись к Дазаю спиной, он все никак не мог решиться сделать шаг. Ноги будто прилипли к полу. — Ох, я вижу, ты слишком перенервничал, даже вспотел, — голос Дазая предательски близко звучал возле покрасневшей мочки, — у тебя даже ушки зарумянились. Повернись ко мне лицом, Рю. Я хочу увидеть, как алеют твои щечки и бледнеют губы… Акутагава упрямо сцепил зубы, и скривился. К глазам подступала влага от слёз, и жуткое чувство, что его поймали с поличным, еще и на таком бесстыдном деле, адской волной жгло душу. Рюноскэ всхлипнул, издав тихий, но вполне различимый звук и начал шмыгать носом. — Я… — голос никак не желал сцепливаться в цепочку слов, — я не хотел… так… чтобы ты узнал. Просто… я думал… я правда думал отдать их тебе, но руки сами… прости меня, Дазай-сан… «О, теперь и ты используешь столь ненавистную мне приставку к имени», — зло подумал Осаму, но эта злость была скорее направлена к тем, кто действительно глумился над ним, искривляя это произношение. А Рюноскэ хоть и всхлипывал, но произнес всё четко, даже без запинки, несмотря на то, что его лицо уже порядком увлажнилось, впитывая в себя дорожки слез. Заходящее солнце окрасило небо в удивительный золотисто-янтарный оттенок. Где-то проглядывались полосы пурпурно-алых облаков, и легкий шум ветра в листве нарушал столь сокровенную и дорогую тишину. Акутагава хотел было дернуться, чтобы побежать к той злосчастной корзине и, продолжая извиняться, все же отдать Дазаю подаренный другим человеком презент, когда Осаму неожиданно резко и довольно сильно схватил его под локоть, от чего Рюноскэ в удивлении повернулся на него. Глаза Осаму скрывали упавшие на них каштановые прядки, что горели в лучах закатного солнца, а нижняя губа заметно подрагивала. Он словно хотел что-то сказать и продолжал не отпускать Рюноскэ. Он сделал шаг вперед, пытаясь движением руки привлечь его ближе к себе, но теперь уже Акутагава свободной рукой схватился за него, в панике сжав пальцами рукав на пиджаке. Внутри Дазая что-то надломилось, и его губы скривились еще больше, будто он вот-вот заплачет. — А знаешь, — медленно проговорил он, — ты мог бы просто отдать их мне, сказав, что они от тебя. Разве было бы плохо, поступи ты так? — Но ведь это была бы ложь, — тихо ответил Рюноскэ, пока голова Дазая опустилась еще ниже, и теперь он видел лишь зажатую зубами нижнюю губу. — Да… ложь, — пробормотал Осаму и медленно протянул руку вперед, будто бы желая похлопать Рюноскэ по плечу. Но стояло тому поверить, и ослабить хватку на запястье, как Дазай резко сменил направление руки, сжав ладонь на шее Акутагавы, и с особой жадностью притянул его к себе. Рюноскэ даже не успел моргнуть, так быстро все произошло. Вот его широко распахнутые глаза видят, как пошатнулось все вокруг, и тело, будто поддавшись сильному течению, резко начало подаваться вперед. А затем что-то сильно обожгло его губы и сжало их, перед этим ласково погладив языком. Дазай не двигался, медленно проникая в него… Не раз проглядывая фильмы для взрослых, внимание Дазая всегда привлекали моменты прелюдии. Набравшись смелости, и купив диск, где участниками были только молодые юноши, Осаму не мог оторвать взгляда от того, как долго длились эти странные, но вызывающие жаркий интерес поцелуи. Вот светлые прядки блондина слегка падают на обескураженное лицо темноволосого юноши, и блондин лишь жадно ухмыляется, втягивая его в очень глубокий и сладостный поцелуй. Слышно развратное хлюпанье, причмокивание, крупным планом показано как языки ласкают друг друга, перекатываясь и сливаясь на влажной поверхности. Блондин больно сжимает волосы на затылке и с удовольствием слушает, как его партнер что-то невнятно говорит… — Стой! — руки Акутагавы больно толкают в грудь, и Дазай распахивает в глаза. — Что же… что же ты делаешь, Дазай! Осаму в некотором испуге смотрит на него, машинально беря на себя все грехи за промах. Он знал, что ему не понравится, знал и все равно поперся. Зачем, зачем он так резко накинулся на него… — Тебе нравятся парни? — вытирая губы тыльной стороной ладони, Рюноскэ бросает на него сосредоточенный взгляд. — Нет, — хмуро отвечает Осаму, и съеживается, — ты мне нравишься. Мужчины — нет. Он ожидал, что Акутагава воскликнет: «А я что, не мужчина разве?!» Чуя бы точно прокричал что-то в подобном роде, только потом сумев сообразить конкретику и провокацию вопроса. Ну был Накахара глупым, ну любил Дазай этим бесстыдно пользоваться в свое королевское удовольствие. — Это смущает меня… твой поцелуй… Извини, что оттолкнул. Я просто смутился и чуть не умер от неожиданности… Стояло Дазаю услышать эти слова, как в груди словно что-то затрепетало. Его с Рюноскэ разделяло порядком метра, но его лицо он видел четко. Красное, словно спелая ягода. Еще никогда он не видел его таким взволнованным и чувствовал какую-то внутреннюю теплоту, зная, что причина этому покрасневшему лицу именно он, Дазай. — Я был первым? — прикрывшись ладонью, через пальцы спросил Дазай. — Что? В каком смысле?.. — Я был первым, кто поцеловал тебя, или ты делал это с кем-то еще? Нет, ей-Богу, невозможно было отвести глаза от такого приятного зрелища. То, как резко закопошился Акутагава, пряча и без того почти багровое лицо, не просто умиляло — этот вид завораживал, притягивал, делал счастливым. Дазай в надежде ожидал ответа, ждал, чтобы услышать вожделенное… — Д-да, — чуть замешкавшись, тихо ответил Рюноскэ, — это был моей первый поцелуй… то есть твой… наш… Да черт возьми! Для Акутагавы это был определенно самый неловкий момент в его жизни. Словно вынырнув из тихих глубин, он с головой окунулся в бедствие — шторм, в паре с оглушающей бурей. И звали эту бурую не иначе, как Осаму… Дазай и сам несколько запаниковал, потому что сейчас, стоя в этом пустом, освещенным лишь заходящими лучами солнца коридоре, они сказали друг другу больше, чем за последний год. И как-то эти события почти неощутимо пролетели в памяти, словно их и не было. Будто лишь этот момент положил начало их знакомству, ощущению друг друга, а поцелуй был ни чем иным, как спонтанной дерзостью доказать что-то свое, заявить права на то, что было желанно сделать только своим. Дазай смутился своих мыслей; Акутагава смутился того, как внезапно и неожиданно быстро покраснел Осаму, и неловкая пауза, что длилась почти с минуту, оглушительным набатом терзала тяжелую от мыслей голову…

***

Акутагава помнил, как он впервые увидел Дазая. Помнил и долгое время пытался забыть об этом. Вечером, за день до прибытия в новый класс, Акутагава по привычке блуждал в городском парке, как всегда в гордом и недоступном одиночестве. Не смотря на свой возраст, у него так и не появились друзья, а из-за упорства в учебе и вовсе не желали делить с ним дружбу. Всё было потому, что сам Рюноскэ был до остервенения жаден и холоден в плане помощи. Зная, как он усердно учится, его часто просили помочь, подсказать, дать конспекты. Но расчетливый и нелюдимый Акутагава лишь брезгливо морщился, тем самым лишая себя такой бесценной в его возрасте возможности завести хотя бы знакомых, хотя бы тех, с кем можно было бы поговорить, хоть о чем-нибудь, да о чем угодно… Часто думая об этом, он приходил к выводу, что просто не хочет подобных отношений, потому что находил в них выгоду только для тех, кому бы он оказывал помощь. В тот вечер внезапно пошел сильный дождь. Небольшой пруд заволокло волнами от падающих капель, и Рюноскэ вымок под нещадным ливнем буквально за минуту и, проклиная все на свете, спрятался под широкими ветвями какого-то большого дерева. Тогда-то он его и увидел. Темная фигура, одетая сплошь во все черное, невозмутимо прошла через него, даже не заметив. Но когда незнакомец бросил на него взгляд через плечо, Рюноскэ понял, что тот не видит его. Глаза были полузакрыты, лицо красное, словно от слез, и, мгновенно отвернувшись, незнакомец кинул на землю складной зонт и неторопливой походкой устремился дальше. Рюноскэ зонтом так и не воспользовался, хотя и взял его с собой, чтобы позже, если бы они увиделись, он мог вернуть его… Он сразу же признал того самого незнакомца в одном из своих одноклассников, напротив которого его посадили. Сначала Дазай и вовсе не смотрел на него, а когда его взгляд наконец-то сфокусировался на парне, Акутагава впервые в жизни почувствовал, как стыдливо задрожали колени. Сперва он подумал, что Дазай узнал его, но позже понял, что все-таки нет. Он молчал и скрывался, что находил его привлекательным, но они оба были парнями, что усложняло их отношения до невозможности… И Акутагава струсил. Струсил настолько, что боялся произнести хоть слово, чтобы не выдать себя и своих помыслов, хотя изнутри его жгло любопытство: каким человеком был Дазай? Почему он плакал в парке один, почему рядом с ним не было друга или девушки? И внезапно это жгучее чувство любопытства переросло в открытые для самого Акутагавы, но полностью закрытые для Осаму действия. Как бы невзначай оставленное возле Дазая имбирное печенье, влажные салфетки, что он, скрываясь до невозможности, клал на его скамью после физкультуры; брошенное в шкафчик для обуви новое расписание и несколько ответов на самые сложные вопросы в тесте (Дазай постоянно оставался на дополнительные занятия, и Рюноскэ хотелось как-то помочь ему с этим…) А потом нервы Рюноскэ не выдержали. Он не знал, что Дазай тогда прятался за стеной и видел, как он разделся, пытаясь охладиться, и едва ли сдерживал себя, чтобы не бросится бежать, когда тот бережно протирал его тело. Чувство теплых сильных рук, что гладили его кожу, будто огнем проходились по всем нервным окончаниям, вынуждая кровь приливать не только к лицу, но и… Когда Рюноскэ услышал про подарочный шоколад, его начал бить мелкий озноб. Как она смеет, как она позволила себе даже думать о том, чтобы подарить его Осаму… Первой мыслью было бросить злосчастную коробку ей в лицо и выругать девицу, но быстро вспомнив свод школьных правил, Акутагава, насколько смог, но сдержал себя, прибегая к спасительной лжи. Он так сильно разнервничался, что и не заметил, как пара жгучих красновато-карих глаз наблюдает за ним так сосредоточенно, что взгляд этот мог бы прожечь стекло, не говоря уже о чужой коже. Это отчаяние так заполонило парня, что он резко побледнел, впав в самое настоящее уныние и мгновенно испытал ненависть. Рюноскэ понял, что беззащитен перед этим чувством, и перед его последствиями, но на то, что случилось потом, он явно не рассчитывал. Акутагава знал, что влюблен, и эта любовь ослепила его, вынудив хвататься за субъект обожания в кромешной темноте…

***

Внутри превращенного в подсобку класса никого не было. Старые, давно неиспользованные парты стояли рядами, некоторые теснились друг на друге. Запыленные окна, как ни странно, довольно хорошо пропускали свет заходящего солнца, и белые, в местах облезлые стены окрасились в невероятно теплый золотой оттенок. Рюноскэ вел Дазая за руку, причем держал несколько нервно, словно боясь, что тот в последнюю минуту передумает и уйдет. Однако Осаму даже и не думал об этом. Все его мысли поглотило неожиданное решение Рю. Когда Акутагава закрыл сёдзи и повернул хиленькую защелку, сердце Дазая пропустило удар. В лучах вечернего солнца образ Рю казался еще более мистическим: подсвеченные, еще больше отливающие темным цветом волосы, наполненная теплотой и сиянием бледная кожа, распахнутый ворот школьного пиджака с одной оторванной пуговицей. Дазай на мгновение остановил свои мысли. Когда это Рю успел потерять пуговицу?.. — Мы здесь, — осторожно начал Дазай, все еще не понимая, зачем они пришли, — тут так тесно, и ты еще закрыл дверь. Ты хочешь что-то тайно прошептать мне на ушко, или же поворковать в тихом местечке? Он жутко нервничал, оттого и ёрничал, пытался как обычно спрятаться за тем, что остальных раздражало больше всех — его собственным понятием юмора. И в такие моменты никто даже не подозревал, что юмор для Дазая был неким спасательным кругом, потому что без него противостоять своим страхам перед людьми он просто не смог бы. Акутагава ничего не ответил, все еще смотря в пол. Он тоже заметно нервничал, но его дыхание было более размеренным, спокойным… Он сделал шаг, подходя к Дазаю, но внезапно минул его, став у края одной из парт. — Я не смел мечтать о подобном, — прошептал Рюноскэ, указательным и большим пальцем теребя распахнутый воротник, — когда мы начали обмениваться теми невинными записками, я думал, что это и есть допустимый предел моей жадности, — он вздохнул и продолжил: — Моей жадности к твоему вниманию, Дазай. Осаму помедлил, прежде чем что-то сказать, однако шепот Рюноскэ вновь вынудил его сомкнуть губы. — Я не знал, насколько хватит моего благоразумия, и что я до жути ревновал, когда видел тебя в компании кого-то другого. Я знал, что мне не стоит надеяться на нечто большее, и в итоге молча терял себя, запираясь в комнатах дома. Мне было одиноко, я грезил о тебе ночами, и не знал, что с этим делать… Ты стал бы считать меня грешником за те мысли, итог которых вязко стекал по моей ладони, Осаму? — Что? — Дазаю показалось, что он ослышался, и пару секунд его взгляд не сводился с затылка Рю. — Ты… делал «это», думая обо мне. — Да, черт возьми! — уже громче прикрикнул Рю и всхлипнул. — Я же не… не люблю парней, и девушек тоже. Мне никто никогда не нужен был, а когда я встретил тебя, то словно что-то почувствовал. Будто ты важен только для меня одного… Последнее он сказал, наполовину обернувшись к нему и не сдерживая эмоции. Лицо Акутагавы скривились, словно от боли, и он больше не мог вынудить себя произнести хоть слово. Ему было больно. Больно настолько, что ритм сердцебиения сдавливал виски. Он вспотел, ладони начали дрожать, и время будто остановилось для него на моменте этой пытки. — Я хочу быть с тобой, — одними губами прошептал Рю, — ты нужен мне, я… я чувствую, что… люблю тебя… В этот момент внутри Дазая что-то окончательно сломилось. В ушах послышался неестественный звон, а глаза, что до того впечатлительно рассматривали темную фигуру, кажется, сейчас видели мельчайшие пылинки, что блуждали в потоке воздуха подсвеченного алыми лучами. Мыслить о подобном было невыносимо. Он… любит? Он только что сказал, что любит? «Врет… — первая паническая мысль, что требовала дать немедленный задний ход. Однако что-то иное внутри сердца Осаму шептало совсем другое: — Как же врет? Нет, не может быть. Он… он плачет, и видно, что ему больно от этого признания… И мне тоже… тоже больно… Почему сердце словно вот-вот выпрыгнет из груди…» — Я хочу сделать тебя только своим, — прошептал Рюноскэ, встречаясь взглядом с карими глазами, — как мне сделать тебя только и только своим? Скажи, это сделает тебя счастливым… Его руки, что до сего безвольно свисали вниз, начали подниматься на уровень шеи, и пальцы медленно стали расстегивать серебряного оттенка пуговицы. Дазай четко слышал этот звук, тонкий шорох, и то, как движения Рюноскэ спускаются все ниже, пока его пиджак не был полностью распахнут. Осаму замер. Под пиджаком Рюноскэ ничего не было, он был обнажен, открыт только для него. И Дазай видел все то, о чем не смел даже мечтать. Акутагава тем же медленным движением скинул ненужную вещь на пол, полностью открыв взору Дазая грудь, ключицы, живот. Осаму почувствовал, как от Рюноскэ исходит какой-то сладковатый запах, но это были не духи. Кое-что другие, о котором редко бы кто открыто написал или сказал. «Пот, — думалось Осаму, пока он едва сдерживал себя от каких-то резких, неуместных движений, до того сильно нервничал, — я чувствую его запах, то, как он вспотел. И мне… мне нравится, что я чувствую. Как-то сладко, словно он не юноша, а расцветающая в лоне жизни девушка…» Ему внезапно подумалось о розах, кроваво-алых, с большими бутонами и огромными лепестками. «Мечтать о том, как я уложу его на ложе алых лепестков… Как же прекрасно будет смотреться его кожа в альянсе с бордовыми бутонами… Словно сам Рю, обнаженный, лежит в объятьях роз, и только я могу это видеть. Он спит… А я… я лишь могу смотреть, не больше…» — Я не хочу смотреть, — беззвучно прошептал Дазай, делая шаг вперед. Акутагава к тому времени обернулся к нему спиной, скрестив руки на груди, в душе страшась того, что сейчас хлопнут ненавистные сёдзи, и Дазай уйдет. Но когда на плечах почувствовалось теплое, едва ли не жаркое дыхание, плечи как-то сами собой испуганно вздрогнули. Дазай пока еще не касался его, жадно поедая взглядом молочную кожу. Он повел кончиком носа вдоль лопаток, поднимаясь выше, к плечам, теперь уже вволю вдыхая все те запахи, что все еще были невыносимо сладкими и сладостно притягивали, призывали, издевательски ранимо проходясь во всем внутренним ощущениям. Сердце Дазая трепетало в груди. Он так долго хотел прикоснуться к этой коже, что сейчас почти не знал, что делать, и чувствовал, что все больше и больше теряет голову. Вожделенное зрелище, что до сегодня было под строжайшим запретом, теперь во всей красе открылось перед ним, и от осознания полной свободы действий становилось нехорошо. По-доброму только… — Обернись, — прошептал Осаму, но Рюноскэ отрицательно покачал головой. — Не могу смотреть тебе в глаза. Я так развратен… Оттолкни меня, Осаму… Рука Дазая дернулась прежде, чем он успел о чем-то подумать. Ладонь взяла Акутагаву за подбородок, крепко сжавшись, и Рю вынужден был задрать голову. В тот же момент губы Дазая нашли его собственные. — Что… — чертыхнулся Акутагава, но Дазай уже его не слышал. Целуя его, он терял себя еще больше, дурея от сладости запахов и терпкости вкуса самого Рюноскэ. В отличие от Дазая, у того не было во рту привкуса шоколада, ведь Рю в конечном итоге побрезговал есть конфеты, предназначенные не ему. А вот у Осаму с этим проблем не было. Он с удовольствием съел бы и то, что предназначалось лично ему. — Ты отнял у меня сладости, — медленно, очень медленно прошептал Осаму, — в отместку за это, я хочу насытиться тобой. Станешь для меня сладостью? От того, в какой духоте стоял воздух, даже стекла понемногу начали запотевать. Капелька влаги, скатившись по слегка запыленной поверхности, впиталась в деревянную раму, едко въевшись в темный кусок окрашенного дерева.

***

Губы все сильнее пожирали поцелуями открытые участки кожи, спускаясь поцелуями ниже, явно не насытившись лишь одним лицом. Дазай делал это так мучительно, что Рюноскэ почти пожалел, что так открылся ему. Издевательски замедляя свой ритм, он будто хотел как можно дольше продлить свои действия, словно боялся, что это все сон… Откроет глаза и поймет, что ничего не было. Поэтому во время своих медленных поцелуев он держал глаза закрытыми. Его губы были полуоткрыты, и он медленно двигался вверх, от пупка до груди, позволил себе кружить языком вокруг сосков, двигался к ключицам, жадно облизывая их. Когда небольшой укус коснулся ямочки между ними, Рюноскэ бросило в жар. Он почувствовал странное волнение внизу живота, что словно начало утяжелять его, тянуть вниз, растягивая и удлиняя кое-что интересное. — Дазай, — руки схватились за плечи Осаму, пытаясь остановить, — подожди… Я странно себя чувствую, прекрати… — И что ты чувствуешь? — так же волнительно спросил тот, все сильнее нависая над ним. — Что-то хорошее? — Ты словно наполняешь меня чем-то, — невнятно пробормотал Рюноскэ, стыдясь своих слов, — «там»… очень жарко становится, это немного больно. Дазай улыбнулся, и его глаза озорно блеснули. А вот глаза Рюноскэ, напротив, внезапно резко распахнулись и уставились в помутненные карие глаза. Кончики пальцев Дазая утонченно медленно начали скользить вниз по ребрам и, спускаясь ниже, коснулись тазовых косточек. Но он и на этом не остановился. Пальцы мгновенно попытались проникнуть еще ниже, натыкаясь на преграду в виде пояса брюк. — Нн… не надо, — отчаянно взмолился Рюноскэ, слыша, как звенит пряжка ремня. Дазай довольно быстро расправился с ней, резко стягивая её, и отбросил в сторону. Теперь он принялся задевать пальцами пуговицу… Акутагава откинулся спиной назад, прикусывая костяшки пальцев. Он зажмурил глаза, чувствуя, как Дазай медленно стягивает с него штаны и уже видит его нижнее белье. Пальцы поддели собой резинку и коснулись лобковых волос. — Такой красивый, — целуя выпуклости тазовых косточек, проговорил Дазай, — такой невыносимо желанный… В мире не может существовать такой безупречной красоты. Рю, ты хочешь меня?.. Вместо ответа, Дазай вырвал из Рюноскэ первый, слишком резкий и громкий стон, когда коснулся рукой довольно-таки заметной выпуклости. Он не стал трогать его, а лишь коснулся, положив свою ладонь на уже подрагивающий орган. — Ты хочешь меня… — утонув в своем неразборчивом шепоте, Дазай опустил голову ниже, губами покусывая член через ткань нижнего белья. Ткань сразу же увлажнилась в местах поцелуя, и там, где Рюноскэ истекал влагой. — Смотри-ка, из кончика так сильно течет… Мне даже не потребуется увлажнять его своим ртом, он и сам уже слишком скользкий… Стянув с него последнее, он отбросил штаны и белье в сторону, на мгновение остановившись и выпрямившись. На голой парте, распластавшись всем своим обнадеженным телом, с раздвинутыми ногами и пунцовым от стыда лицом лежал Рюноскэ, взгляд которого не видел ничего из-за помутненности, что читалась в больших сияющих глазах… — Эй, Рю… Акутагава вздрогнул и попытался прояснить взор. Из-за пелены нарастающего желания он совсем не мог ничего видеть, вдобавок продолжая сгорать со стыда. Однако ни рук, ни лица Дазая от себя не спешил отнимать. «Я себя позже накажу», — подумал он, как бы с надеждой принимая все то, что может случиться. — Если бы это было возможно, ты бы родил мне ребенка?.. Акутагава подумал, что неправильно расслышал. — Что?! Дазай тихо рассмеялся, кладя свой подбородок на его живот. — Я шучу. Ничего подобного мне и голову не приходило. — Ты же только что озвучил это! — Прости-прости, — блуждая взглядом по влажной груди, проговорил Осаму. — Мне просто было интересно, сколько всего я могу сотворить с этим животом и всем что ниже его… Слишком уж хотелось растянуть момент созерцания его обнаженного тела на как можно большее время, что Дазай, собственно, и делал, не прибедняя себя ни в словах, ни в движениях. Хотелось как можно ощутимей касаться его, каждым нервом чувствовать все движения и смотреть, смотреть, наблюдать за его глазами… — Ты чувствуешь, как внизу все приятно набухло? — склонившись над Рюноскэ, почти в самое ухо прошептал Дазай. — Как там все внутри сладко сжимается, когда я провожу по «нему» пальцами или сжимаю свой кулак… Вот так, сильнее и как можно медленней… Он сжал ладонью скользкий член и издевательски медленно потянул вверх, видя, как дергается кадык на шее Акутагавы, и как тот до побеления сжал губы, чтобы не выдавить из себя хотя бы стон. Но Дазаю хотелось слышать звук его голоса, хотелось знать на какой ноте он сорвется, поэтому, чтобы дезориентировать своего маленького любовника, болезненно вцепился зубами в его шею и от места укуса скользнул языком вверх, трепетно и скользко приближаясь к уху, одновременно не забывая двигать рукой, что он делал уже быстрее и почти без остановок. — Д… Дазай, нет, подожди, — запаниковал Рюноскэ, часто дыша, — стой, я не… это слишком… — Я не дам тебе кончить так быстро, — успокоил Осаму, уже сбавляя темп, — мне и самому немного больно… Это было частью правды, поскольку он не касался себя, но почти всем телом ощущал тепло и дрожь бедер, меж которыми вклинился, хоть и был в одежде. Пиджак, штаны, рубашка — все казалось словно второй кожей, весьма болезненной, которую немедленно хотелось содрать, спалить и уже чистым телом прильнуть к другому, что жадно ждало его в свои объятия, хоть и никогда не озвучило бы этого вслух. Пунцовый, застыдившийся Акутагава сомкнул на лице ладони, пряча глаза и даже немного хныкая, слегка дергаясь… — Эй, — Дазай ободряюще погладил его ладони и поцеловал пальцы, — все хорошо, тебе нечего стыдиться. — Но это должно быть противно, я же парень, — невнятно пробормотал Рюноскэ, отчего Дазай нахмурился. Он отступил от него, отойдя назад, и с невозмутимым лицом начал стягивать с себя свою одежду. Отбросив жилетку, приступил к рубашке, медленно расстегивая пуговицы и стаскивая её вниз. Акутагава сделал щель между пальцами, тайно наблюдая за ним, и в некотором страхе отнял руки от лица. Поглощенный солнечными лучами, Дазай серьезно смотрел на него, немного сузив глаза. — А разве я могу быть красивым? — спросил он, дергая за край бинтов, что стягивали его грудь. — Разве это уродливое тело можно желать? Или хотеть целовать?.. Смотри, Рю, смотри на мои шрамы и пойми наконец, почему я так сильно желаю тебя. Дазай медленно, но с каким-то отвращением стал распутывать себя от бинтов, и Рюноскэ с широко открытыми глазами смотрел, как они волнами падают вниз. Грудь Дазая, его белая кожа, что пряталась под этими повязками, носила на своей поверхности малиновые метки длинных полос от лезвия ножа и опасной бритвы. Вся грудь, весь живот были исполосаны этими уродливыми отметинами, что в местах ровными порезами тянулись вдоль, а где-то и скручивались в спираль. Чуть ниже было видно, как на впалом животе красовались вырезанные треугольники, что сковали тремя отметинами пупок, и такие же линии тянулись вниз, туда, где призывно была расстегнута пуговица черных штанов… — Хочешь смотреть дальше? — несколько тоскливо спросил Дазай, и Акутагава кивнул. Он никогда не видел подобного, но отвращения вовсе не испытывал. Эти шрамы казались ему очень симпатичными, и их действительно хотелось поцеловать, так болезненно и ранимо они выглядели. Рюноскэ казалось, что это не кожа, а поверхность души самого Осаму, которую хотелось приласкать, подарить тепло. И тогда Акутагава почти уверовал в это, шрамы бы исчезли, уступая место молочной белизне его кожи… Дазай улыбнулся самим краешком губ, потупил взгляд и ловким движением начал тянуть молнию вниз. Та с шумом поддалась, и вместе с нижним бельем он до конца снял свою одежду и делал это так невозмутимо, будто совсем не стесняясь своей наготы. Акутагава сглотнул, видя его возбуждение, но больше всего его взгляд приковали те же бинты, что кольцами обхватывали бедра и лодыжки, они перевязывали даже местечки ниже колен и были туго завязаны, от чего кожа чуть покраснела, а в местах даже посинела. — Что за «диво», верно? Так ты думаешь? — Дазай улыбался, но глаза его были неутешны. — Ты первый, кто видит меня настолько открыто, хотя я не хотел снимать свою одежду, чтобы ты не увидел этого. Мне хотелось, чтобы ты любил меня, не зная всего этого уродства, и говорил мне, как я прекрасен, как я касаюсь тебя и как тебе хорошо от этих касаний. Но теперь, когда твои глаза все увидели, я почти уверен, что ты не захочешь меня… Что ж, так ответь же мне сейчас, Рюноскэ… «Хочешь ли ты меня?» В свете лучей, волосы Дазая становились будто светлее, он неспешно потянулся к голове руками, наматывая одну из прядей на свой палец. Он чуть сомкнул ноги, но не пытался прикрыться, а как бы смущался, или делал вид, что смущается. Взгляд его был отведен и опущен вниз, а Рюноскэ тем временем все еще молча сидел на парте, подогнав под себя ногу, и Осаму очень расстраивало и одновременно злило это молчание. Теперь же, ничуть не стесняясь своей наготы, Рюноскэ стал обеими ногами на пол, подходя к Дазаю, и тот вздернул взгляд лишь тогда, когда увидел на полу эти приближающиеся к нему шаги. Он столкнулся взглядом с темными глазами, что горели, в упор смотря на него. Солнце выжгло темную радужку Рюноскэ, делая её гораздо более светлее, смягчая этот черный свет своим теплом. — Прекрасен, — прошептал Акутагава, прижимаясь лицом к груди Дазая, — так прекрасен, невинно-прекрасен… безутешно влюблен в тебя… влечен тобой, Осаму… Он трепетно прикоснулся губами к одному из шрамов, лизнул его языком, и кончиком повел ниже, туда, где были узоры в форме спиралей, что тянулись в самый низ, куда Рюноскэ стыдился взглянуть, хоть и распалялся от одной мысли, что он может там прикоснуться. «Я позабочусь об этом», — подумал Рюноскэ, когда, прильнув собой к груди Дазая, не смотря вниз, трусливо прикоснулся к его члену лишь костяшками пальцев, и ощущение, что он испытал от прикосновения, показалось ему очень волнительным, каким-то интимным, хотя так оно и было, ведь Дазай всегда был у него первый, во всех смыслах. Он ни к кому не испытывал той ревности, что испытывал к Осаму, и никого не желал так сильно, как его, и только ему мечтал отдать свое сердце. Но сердце, казалось, теперь стучало в висках, а пульсация стрелой отдавалась вниз, где все болезненно ныло и требовало столь нужной в этот момент ласки, касания. Дазай обнял его, кладя руки на плечи, и прижался к нему еще сильнее, чувствуя, как бьется в груди чужое сердце. «Так быстро… — подумал Дазай, медленно открывая глаза, — так спешит, словно вот-вот выскочит из груди… прямо в мои руки…» Держать в ладонях вздрагивающее сердце своего любимого?.. Это казалось какой-то немыслимой сказкой в мире, в котором царит лишь любовь и красота. Рюноскэ был красивым, Дазай часто ловил себя на этой мысли, а вот он… Чего в ответ можно ожидать от уродливого тела, увечья которому принес же он сам, собственноручно изрезая себя, еще и плача при этом, поливая горькими слезами свежие раны… Дазай вздрогнул, прерывая свои мысли, когда почувствовал нежные поцелуи на своей шее, и едва ощутимое всасывание кожи. — Метку на мне хочешь поставить? — тихо спросил Дазай, и Рюноскэ сразу же остановился. — Ставь, я не против. Можешь даже так, чтобы было повиднее, желательно всему миру. Я хочу прокричать ему, как сильно мне нравится то, что ты делаешь. Рюноскэ этот ответ не впечатлил, хоть он и немного растаял от услышанного. Ему же хотелось усеять все тело Осаму своими отметками, но только там, где сам Рюноскэ сможет их увидеть и больше никто. Оставлять их на шее было бессмысленно — Осаму все равно закроет её бинтами, а вот ниже, ближе к бедрам и на локтевых изгибах, где не было ни шрамов, ни повязок. — Дазай-сан, — как всегда учтиво, под тихий смешок Дазая, обратился к нему Акутагава, — я… я хочу вас. Сильно. На эти его слова Осаму лишь очень мягко улыбнулся, гладя Рюноскэ по щеке. Тот отвел взгляд, но затем вернул, смотря в полыхающее нежностью пламя, что горело в красновато-карих глазах…

***

Была ли это каморка, или заброшенный старый класс… Мысли Дазая обволакивали собой этот вопрос, пока он всеми силами пытался отвлечь себя от того, что делает. Нет, ему это вовсе не не нравилось, действие которое он делает, просто он желал продлить его и думал о всякой ерунде, хотя почти задыхался от удовольствия, пока бурлящая в теле страсть призывала его к более преступным действиям… Они лежали обнаженными телами на скомканной одежде, что заменяла им ложе, и лежали, очень плотно прижавшись телами, правда их головы были так же плотно прижаты к бедрам друг друга, пока язык и губы (у Дазая медленно, а у Акутагавы несколько ускоренно) двигались на плоти, что подрагивала и была близка к последней части этой любовной игры. Солнце уже спряталась за горизонтом, и месту открытым разговорам уступило обнаженное тело, что тоже умело и хотело говорить. Движения могли сказать больше, чем исписанные на бумаге строки, выведенные в тайном дневнике секреты, или же интимные записки, посланные кому-то сокровенному, кто занял прочную позицию в твоем сердце. Дазай же обо всем этом забыл. Он выражал свою любовь так умело, потому что полностью отталкивался от ощущений, что испытывало другое тело, что он ему, собственно, и дарил. Глубже и сильнее глотая, он чувствовал, как на эти движения Акутагава отзывается своими, и плотнее обхватывает его член губами, иногда мыча, от чего меж бедер чувствовалась приятная дрожь его голоса. Осаму тоже хотел стонать, но не мог пока сделать это свободно и открыто, так, чтобы его услышал его любимый… Рюноскэ же, до сего не веривший в себя, теперь пребывал в каком-то восхищении, потому что его любимый хотел его, и, лаская уже твердую плоть влажными губами, он понимал, что подобные реакции врать не могут. Дазай возбудился задолго до того, как Рюноскэ к нему прикоснулся, а значит, в первую очередь мысленно желал его и не обманывал, когда поцелуями согревал его тело. Акутагава будет молчать об этом, но он очень боялся, что Осаму мог обмануть его, желая лишь плоть и мнимые удовольствия. Этого же каждый боится, верно? Тело отреагирует на любую страсть, даже самую неизменную, а вот душа… Чего она хочет? Душа Осаму несомненно хотела близости с Рюноскэ, и тело это подтвердило. Акутагава всегда верил ему, и сейчас тоже верит, но уже более уверенно… Стоны, постыдное хлюпанье, вялый звук голоса, иногда закатывающиеся глаза, что видели блики в непроглядной темноте под закрытыми веками… Дазай иногда отстранялся, лаская языком внутреннюю сторону бедер и кусал кожу, но там это чувствовалось немного болезненно, на что Рюноскэ сдавленно мычал, и Осаму понимал, почему, понимал и улыбался, кусая особо болезненно, чтобы остались следы. Затем же, словно заглаживая свою вину, вертел языком вокруг головки, толкался внутрь, сверля острым язычком уретру, и Акутагава прилагал больше усилий, чтобы сдерживать себя. А Дазай, казалось бы, не желал кончить в его рот, лишь улыбался и продолжал удовольствие, что было так желанно для него, и что он делал с неимоверным желанием, ведь это был именно Рюноскэ, а не кто иной. С иным и не хотелось, даже при мысли об этом становилось отвратительно, и Осаму гнал от себя видение его близости с другим человеком. Нет, других людей для этого просто не существует. Ему нужен только Акутагава, и только его он будет любить. Сердцем, душой, телом… Рюноскэ сжал ногтями кожу на его бедрах и болезненно впился в неё, царапая и ведя эти царапины вниз. Подобная боль Дазаю нравилась, и он с восхищением принял её, уже чувствуя, как пощипывают царапинки. Он позволил бы Акутагаве содрать с себя кожу живьем, если бы брюнету это принесло должное удовольствие, но сейчас, тот, похоже, довольствовался лишь опьяняющим чувством власти над другим телом, телом Дазая, которое распахнулось для него словно что-то запретное, но все так же невыносимо желанное… Их тела начали извиваться, оба больше не могли сдерживать себя и движения ускорились, а хватка уплотнилась. — Дазай… — тяжело выговорил Рюноскэ, выпустив его член изо рта, и жарко задышал в промежность, — я… я сейчас… Осаму не ответил ему, лишь сильнее стиснул горло, давясь слюной, членом в своей глотке и слезами, что стекали из глаз. Почти потеряв голову, он почувствовал, как горячие пальцы начали теребить его гораздо ниже, и в последний раз толкнувшись вперед, он сдавленно замычал, плотнее прижавшись к Акутагаве. В горло ему прыснуло теплое семя, которое он начал глотать, все пытаясь не подавиться, и не дышал, чтобы то не попало ему в дыхательные пути. К слову, попытки Осаму утопиться были всегда неуспешными, потому что у него выработался рефлекс на задержку дыхания, и теперь он мог не дышать до пяти минут, чем несказанно гордился, особенно сейчас, когда вдох делать было нежелательно. Он отвлекся от своих мыслей, ощущая, как дрожит в его руках тело Рюноскэ, как он резко начал обмякать, тихо постанывать, тоже отстранившись от бедер и выпустив изо рта плоть. Дазай приподнялся, видя, как с бледно-алых губ стекает его семя, белым молочком скользя по подбородку. Взгляд Акутагавы был помутненным, застывшим, он не мигал. Лишь прислушивался к собственным ощущениям, и Осаму с интересом наблюдал за ним, пустив едва слышный смешок, хотя сам готов был закричать от приятных ощущений, что все еще эхом разносились по его телу. — Осаму, — впервые позвав его по имени, Рюноскэ обратил на него свой взгляд, и с какой-то немыслимо болезненной мольбой уставился в карие глаза, — я люблю тебя… Пожалуйста, давай всегда будем вместе, даже когда выйдем отсюда… Глаза Осаму увлажнились, губы приоткрылись, и он кинулся с объятиями на Рюноскэ, чья кожа блестела от пота и пахла на удивление приятно. Даже его пот был сладким, так это ощущал Дазай. — …и буду держать тебя за руку, когда мы покинем школу, — продолжил Дазай, целуя его в губы, — и буду носить тебя на руках, когда ты оденешь белое кимоно, и я еще раз назову тебя своим возлюбленным. И мы поженимся у утеса, или стоя на краю скал у соленого моря… Я буду говорить тебе «люблю» каждый день, и буду хотеть это говорить, и ты будешь только моим. Ведь верно же, Рю?.. — Да, — Акутагава улыбнулся, целуя прозрачные полоски слез, стекающих с алых щек Дазая, — и я тоже буду говорить, что люблю, когда ты наденешь черное кимоно, и я назову тебя своим возлюбленным… Сумерки уступили место прохладе ночи. Школьный двор заволокло туманом, однако, с окна старого класса небо виделось в несказанном цвете, с россыпью сверкающих звезд. Акутагава лежал, плотно прижавшись к Дазаю, а тот обнимал его, целуя черную макушку, и вдыхал запах его волос. Весь мир перестал существовать, время больше не было пыткой. Отныне, все его существование, вся его душа уместилась во взгляде невинно-искренних темных глаз, в черноте которых звезды будут сиять лишь для одного — для Дазая…