Святки

Куда ты идёшь, одинокая чёрная тень? Что ведёт тебя вдаль среди этих белесых земель? Это степи — в них нет цветков папоротника и омел, Отчего же я чувствую след поцелуя на сеточке вен На запястье? И дрогнет в испуге рука… Обещала тогда — в Святки с зеркалом не гадать, Пусть смеются подружки, мне к этому не привыкать. Мне тринадцать. «Ты что же, боишься стекла?!» Тормошат и трясут, льётся виски в бесчувственный рот. «Что ты видела, что?» «Я не помню, какая-то тень. И поля. Белозимняя степь, и не ночь, и не день… Чур меня!» «Ничего, в другой раз повезёт…» Минул год, и другой, и десяток вослед пролетел. Все подружки с кольцом, а одна — с женихом. До сего дня твердила, что не ворожу — пусть приходит само. Знать, почудилось… Только к зеркалу взгляд прикипел… Тянет темная гладь. Пустяки, пару свеч затеплю. Я уже повзрослела, скептический взгляд в отражениях. «Где ты, суженый мой? Не пришёл, запропал…» Ни движения, Тишина, темнота, звук часов, как шагов, уловлю… Что за чушь? Заслезились от ветра глаза, Не мигая, уставились в свеч колоннаду, где выйдут из небытия Степь — не степь, и снега — не снега, в небе — туч полынья, А оттуда глядит полнолуние. Ни вздохнуть, ни сказать. Помню, был вчера тоненький серп за окном. Из белесых полей выцветает та тень, что покоя мне не давала. Ближе, ближе… и верится — не человек. И стирается слов покрывало. Слишком поздно слова говорить, если он Наконец-то пришёл, не к тебе, как ждала, — за тобою. И сбылось колдовство: суженый запришёл, не твоя здесь вина, Что из мира он — не земного. Тоже в мире подлунном имеются имена, Голоса, степи, снег, в небе — вечное полнолунье… Не поверит никто твоему «Чур меня!»