Поломанная солома

Ночь опускалась на город медленно, растягиваясь тягучей вязкой паутиной и окутывая собой каждый миллиметр всех зданий и немногочисленных людей, все еще шагавших по улице в направлении своих домов. Среди этих спешащих людей было только четверо, скрестивших свои руки на груди и затаившихся в крошечном проулке между двумя почти впритык стоящими домами. Они все время молчали и редко следили за тем, как мимо, не замечая их, проходили люди. Самый высокий из молодых людей чуть скосил глаза и, пробегая взглядом по гаснувшим вывескам магазинов, остановил свой взгляд на высокой худой женщине, укутанной во все черное. Она, казалось, в упор смотрела на него, а ее глаза сияли. Дерек скрипнул зубами и тут же отвернулся. Они были далеко друг от друга, но он кожей чувствовал сквозившее в ее глазах осуждение. — Дер, время, — кто-то из парней пихнул его в плечо, и Дерек сделал машинально шаг вперед, чтобы удержать равновесие. Согласно кивнув, молодой человек вышел из проулка и мельком взглянул на то место, где стояла женщина. Убедившись, что больше там никого нет, Дерек метнулся вперед. Стремительно преодолев преграду, он спокойно прошел к кнопке, мигавшей красным. Одним движением он смахнул щиток и, по своей привычке приподняв бровь, закопался в проводах. До сих пор кнопка мигала, но через минуту перестала, а механические ворота открылись, впуская остальных троих парней. — Отличная работа, — один из них опять постарался пихнуть Дерека в плечо. Увернувшись, молодой человек кивнул на вход. — Две минуты. Ответом на его слова стал оскал и предвкушающие взгляды. Они ворвались в магазин стремительно и резко. Никто ничего не успел понять. Время было выбрано идеально: охрана еще не пришла на пост, была пересменка, камеры удалось отключить, как, впрочем, и систему сигнализации. И это разгоняло в крови адреналин, а движения молодых людей были сосредоточенными, резкими и уже давно отработанными. Карманы были набиты камнями, джинсы — браслетами и колье. Пожалуй, удача была на их стороне — сегодняшняя вылазка предоставит им свободу действий на это лето, а, возможно, раззадорит и заставит уже завтра посетить какой-то новый магазин. — Эй! — неужели, расчет был неверен? Дерек тут же схватился за рукоять ножа. Больше от страха, нежели от надежды защититься. Дерек не мог ошибиться, он никогда не ошибался. — Стоять! — охранников оказалось вдвое больше. И ясность, что их четверых ждали здесь, ударила по Дереку молнией. — Подстава! — тихо и глухо сказал он, а потом закричал, почти срывая голос. Трое товарищей оказались рядом с выходом. Только один, пожалуй, чуть дальше. — Вон! — выкрикнул Дерек, швыряя в одного из охранников пакет. Относительно остановив одного, он заметил, как двое схватили Тома. Дерек мигом подлетел к ним и постарался отбить друга. — Стой! — кричала охрана. — Дер! Но Дерек ничего не слышал. Он мог только чувствовать, как сначала он дрался, а потом ощутил на своем животе холод стали. Затем он слышал щелчок. Чувствовал вспышку боли. А потом, кажется, был конец. Но почему-то вместо пресловутого света в конце тоннеля Дерек видел глаза высокой, одетой во все черное женщины с глазами, в которых плескалось осуждение и надежда на что-то, Дереку пока непонятное. В любом случае, это был конец.

***

Обида. Вот, что жгло его изнутри, заставляя бороться, хотя за что именно эта была борьба — жизнь или смерть — непонятно. Дерек просто крутился, отбивался от чего-то несуществующего и сжимал сильнее и сильнее кулаки. Он ничего не видел. На самом деле, вряд ли он существовал до сих пор. Но упорство и отдаленная возможность ощущать свое тело заставляла его держаться. — Хватит, — этот голос заставил его остановиться. Он никогда раньше не слышал такой интонации. И только хотел повернуться, чтобы увидеть говорящую, как пришел в себя. Пахло чем-то влажным, как после дождя. И пахло землей. Он резко открыл глаза и оторвался от тротуара, на котором лежал несколько минут безвольной кучей. Вокруг не было никого. Дерек вгляделся в неправильные дома. В какие-то слишком старые для современного Лондона. И этот свет — ярко-желтый в окнах — тоже не был лондонским светом, отдающим чем-то серебряно-металлическим. — Крауч, гад, сколько можно? — на его плечо положили руку. — Хм? Дерек всмотрелся в глаза. Это были темно-зеленые глаза, незнакомые глаза. — Кто… Говоривший закатил глаза. — Идем, «Три метлы» рады тем, кто не умер после семи кружек их фирменного напитка. Дерек облизнул губы. Не важно, что происходило. Ему хотелось пить. Ужасно. Как будто он умер, не дышал некоторое время и очнулся только что. От такой мысли парень на миг сбился с шага. Но в итоге вошел в таверну. — Барти, — молодая женщина протянула к нему руки, — давно не видела тебя тут. Он не обратил на нее никакого внимания, только прошел к прилавку и взялся за большую деревянную кружку. То, что надо. Жидкость текла по горлу, а Дерек думал. И впервые тот, кто всегда мог объяснить все, понятия не имел, что произошло. Но он жив. Это ли не главное? — Еще, — на выдохе бросил он, следя, как за прилавком девушка тут же наливает жидкость в кружку. Главное, что он жив. И плевать на все то, что может происходить здесь. Он сможет выбраться. Выбирался, на самом деле, и не из такого.

***

Или ему уже было не выбраться. Не потому, что не мог. Потому что уже не хотел. Это оказался другой мир. Другие люди. Он был… своим здесь. — Отныне и навсегда, — голос отдавался эхом в пустой комнате, — Барти Крауч. Это имя было выгравировано, пожалуй, с рождения Дерека на нем самом. Оно больше шло ему. И этот рост больше шел ему, и эти карие, а не его в прошлом серые глаза шли ему. Он не понимал, что происходит, но если это и было сумасшествием, то он хотел остаться в нем. И жить в нем всегда. Ему был привычен Азкабан. И сейчас он почему-то, хоть уже давно не был в тюрьме, чувствовал присутствие того холода. Холода, который там был живым. Который тогда еще пульсировал в стенах, в масках дементоров. И то, что, оказавшись в этом другом мире, он попал в эту «живую» тюрьму Азкабан, было, пожалуй, сказано с неким подтекстом, что, вроде, если не у себя, то здесь его ждала тюрьма. И может, поэтому слово «пожизненно» вызвало эту усмешку, которая, появляясь на лице, трогала и глаза. Это было его ответом. Усмешка — на все. И ненависть, полыхавшая в карих глазах, тоже была его ответом. Сейчас он вспоминал Волан-де-Морта. В тот момент оказавшегося как нельзя кстати. И чем была их клятва? Почему Крауч так безапелляционно остался с этим волшебником? Не потому, на самом деле, что он хотел повторять все то, что было когда-то с Дереком Остином, а потому, что этот волшебник ничего не обещал. Он хотел слепой веры. Как когда-то хотел этой веры Дерек. Но это была вовсе не жалость. Это была та связь, которую искал в своем мире Дерек. И он ее не находил. Здесь же ему удалось найти того, кем бы хотел стать уже Крауч. Хотел бы стать кем-то таким, с кем бы считались, кого бы боялись. Возможно, слепая вера была тем, что в итоге открыло глаза Барти. Так вера перешла в надежду, а надежда — в подчинение. Он делал все для Темного Лорда, представляя тайно на его месте себя. Мысленно он смотрел, представлял себя Томом Реддлом, и то, что он видел, все больше пускало в него корни, оплетая его всего. Крауч всегда чувствовал это: что он на тонкой грани. Между вечным восхищением и беспечно-бесконечной ненавистью, потому что эта безграничная власть не в его руках. Но ко всему прочему его отношение к Темному Лорду было обожанием. Обожанием его дел, его целей. И даже не столько целей, сколько методов их достижения. Это затмевало разум Крауча. Его тело обычно покрывалось испариной, а руки дрожали. Но эта дрожь проходила раз от раза. Иногда в его глазах появлялось то, что он в себе ненавидел. Страх. Этот страх выедал в нем остатки Дерека Остина, который любил играть в баскетбол и верил, что нужно время, чтобы все изменить. Барти Крауч вышколил в себе, что время ничего не меняет. Меняют все только действия. И если, чтобы добиться власти, добиться уважения, надо убивать, то он убивал. И все же первое время вскакивал по ночам и несся в ванную, чтобы вымыть руки. Только это не смывалось. И в те моменты он сжимал края раковины и сползал на пол. Руками он сжимал волосы, а потом через бездну времени в виде минуты или нескольких часов из его горла вырывался промозглый скрипящий смех. И только после этого он возвращался. В нем боролось что-то двоякое. Будто оставалась в нем часть обычного человеческого парня, но будто и этот Барти был в нем. И вдвоем они приходили к компромиссу, уживаясь в этом теле, но если что-то и требовало времени, то только это. — Говори! — ему кричали это в лицо. Он медленно перевел взгляд на одного человека. Он знал эти глаза. Он помнил их. И он знал, что она тоже узнала его, потому что в этих глазах вновь плескалось осуждение, но в этот раз там сквозила еще и вина. И да, это все не было виной Дерека. Вопреки этой борьбе с реальным Краучем, Дерек, пожалуй, проиграл с самого начала. И, говоря честно, он только скрывал эту правду даже от себя за тирадой, что хочет того же самого, что Темный Лорд и Барти. А потом эта мысль стала той мыслью, которая не была самой ужасной. На его лице вновь появилась усмешка. Усмешка истинного Барти Крауча и ненастоящего Дерека. Но если в этом теле и было что-то от Дерека, то это верность, безудержная преданность и честь. Быть может, гордость или гордыня, которые давно перемешались в нем. В тот момент он заговорил. Это было недолго. И от этого по коже словно пустили ток. Так много сделано, а укладывается в десяток односложных предложений. Но если и было что-то, что еще перед концом мог добавить в свой список сделанного Крауч, то это были их взгляды. Взгляды, переполненные ненавистью, презрением, отстранением и испугом. На какую-то долю секунды ему удалось сделать то, о чем он грезил. Ему удалось почувствовать власть. И их страх. Возможно, это и не стоило всего, но это стоило ровно веры в Темного Лорда. Крауч почти смеялся. Его тело было напряжено. Его кисти были сжаты в кулаки. Он хотел сказать, что все они падут перед Волан-де-Мортом. Возможно, не сегодня, но они падут. Однако он не заметил это смазанное движение и холод. Холод Азкабана, который его окутал. И все снова стало крутиться. В нем все начало замерзать. Ему хотелось кричать, но он не мог. Ему хотелось бежать, но тело больше не слушалось. Оно отмирало, часть за частью. И внутри, вопреки холоду, был жар. Жар оттого, что он все же не успел сказать. И этот жар поднимался в нем. Только чем больше шкаф, тем громче падает. И сейчас у него так же: чем горячее костер в нем, тем больнее ударяет мороз. Наверно, Крауч не выдержал бы этого. Но Дерек в нем держался, а может быть, в нем изначально был только Дерек. Крауч запутался. Его мысли путались. И не впервые, но только сейчас ему было по-настоящему страшно. И было, кажется, по-настоящему все. Вот он, спущенный в выгребную яму последний шанс просто жить. Наверное, жить просто — никогда не было для Дерека. Его глаза закрывались. Его больше не было. Но он был. И это было хуже, чем смерть. Но в этой комнате был один человек. Человек, чьи глаза излучали вину. Потому что она была вынуждена. Много кто был против их решения, но она позволила себе поверить. И забрала его из того реального мира. Все они надеялись на такой исход — узнать всю правду и убить его. И они получили это в результате. Единственное, что заставляло МакГонагалл сжимать зубы — чтобы спасти их мир, они не имели права забирать чужую жизнь, хотя только благодаря этому мальчишке Дереку у них получилось поймать Крауча. И декан факультета Гриффиндор до сих пор не могла себе простить охранников в магазине, которые напали на этих молодых людей, как оголодавшие псы. Все это была ее вина, их вина. Но это было необходимостью. Только это ничего не меняло. В кабинете уже больше никого не осталось. Только та часть в Крауче, которая не принадлежала ему. Эта часть — Дерек. МакГонагалл сделала жест рукой. Дементор моментально среагировал, впиваясь в уже безвольное тело. А Крауч впервые смог закричать. Но это был очень тихий крик. Крик даже не его — Дерека. Минерва наклонила голову. Ей было не впервой просить прощения, но впервые — за смерть. Она медленно изучала уже разглаженные и спокойные черты лица Барти. Это было бы красивое лицо, будь оно живым. Она смотрела выше — его волосы цвета золотой пшеницы или сухой соломы, раскуроченные, взлохмаченные, словно поле битвы. Они немного вились и были как будто переломаны. И прощение, застрявшее комом в горле МакГонагалл, было никому не нужно. Но все же она произнесла слова, легче от которых никому не стало. И тихо вышла из кабинета. До конца битвы с Волан-де-Мортом и много времени после она видела, стоило ей закрыть глаза, его взгляд и помнила цвет его волос.