На цыпочках

      У барона земля уходит из-под ног.       Паркетный пол тает, обращается в вязкое крошево и охрипшим водопадом ускользает куда-то в матово-лилейный, ослепший низ.       Прямо сейчас.       Сию секунду.       Агнесса у роскошного витражного окна лучится спокойствием и уверенностью, тая в глубоких складках паутинно-ежевичного наряда благородно стекленелые отблески распотрошенной призмы, и погибающий Клермон из последних сил ползет к ней по остывающей, отполированной, изрезанно бумажной пустоте, стремясь погреться в мутных лучах-щупальцах ее собственного кроваво-липкого солнца.       Он вцепляется в чутко протянутую навстречу, изящную ладонь и задыхается, задыхается, задыхается, исступленно всматриваясь в переливы воскового света, постепенно растворяющегося в звеняще тонком бокале в ее свободной, изящно воздетой кисти. Он выворачивается наизнанку, выгибается, скорчивается, отлично зная, что надежно закрыт от набрякшей враждебным малиновым интересом толпы мерцающим шелковым рукавом — только она умеет столь непринужденно вскидывать руку и застывать в эдакой гордой, возвышенно статуэточной позе, ни на миг не выказывая усталости и не впуская в свою безмятежность смертоносный фальшь.       — Я не могу, Агнесса, я НЕ МОГУ! Это слишком жестоко! И все эти люди…       Она подается ему навстречу, запрокидывает голову, вглядываясь в искаженное, расколотое мукой чудовищного выбора, меловое лицо, и, тиская хрустального заложника многоопытными ландышевыми пальцами, остервенело, выдавливая их из самой сердцевины, средоточия своей внутренней, багряно-ядовитой звезды, сыплет сухо шуршащими чешуйками слов — будто с хрустом игриво похлопывает его по щекам маленьким веером из мотыльковых крыльев.       Чувствуя, как избито саднящие виски щекочут ее пряно пахнущие облепихой, светлые кудри, ловя легчайшее, невесомое прикосновение к ломко вскинутому плечу, утопая в теплой тяжести привалившегося к нему, точеного, кошачье грациозного тела, Гастон спотыкается о растравленно дикую, душную фантазию, что старая знакомая бесплотно струится по его беспомощно распростертым ладоням, обвивается вкруг и без того неверно подкашивающихся ног, ложится на шею ласкающе мягким, долго нежившимся у камина шарфом, убегает сквозь озлобленную хватку маслянистым ароматным ручейком при самой ничтожной попытке поймать, и надтреснутое сияние ее гранатового светила засыхает на его сюртуке зверино пахнущей, лютой дрянью…       — Барон!       Иллюзия отрезанности от мира растоптанно затихает под острым каблучком атласной, в кои-то веки скромно белоснежной туфельки, и нежно шелестящие, молочные юбки сметают ее прочь. Он смотрит на застывшие между ними странным подобием связующего моста, холеные руки Агнессы, твердо понимая, что она с очередным раздражающе нечитаемым, размыто безучастным выражением упирается взглядом в его болезненно сморщенный лоб. А отнюдь не в головокружительно пленительную Теодору, для которой кремовый муслин робких дебютанток все равно что цветы на ветках рождественской елки — столь вопиюще непривычно, но вместе с тем дрожаще трогательно и искренне, Теодору со свечными язычками детского чистого восторга в омутных ониксовых глазах, Теодору Вердье, которую он, даже не поворачиваясь, видит будто наяву!       Которую прямо сейчас, обернувшись, будет вынужден почти что убить, хуже, чем предать, очевидней, чем ранить — распнуть, ниспровергнуть, покрыть позором и унизить.       — Право же, Вы так нас заинтриговали, что мы изнемогаем от любопытства и просто не можем больше ждать!       В ней нет почти ничего от той томной, демонстративно надменной и голодно кокетливой соблазнительницы минувшего месяца — перед ним разрывающаяся от счастья, ослепительно любящая всех и вся девочка, что-то запредельное, ангельское. Обреченное им же на страшную, сделанную всеобщим достоянием, неспешную смерть.       Графиня улыбается, волнисто поводя словно нарисованными кистью, загоревшими за все эти четыре недели вольных прогулок плечами и звонко просит, смыкая вместе нетерпеливые, наверняка исцелованные проклятым циркачом руки:       — Не терзайте!       Агнесса в ладонях — гладкая текучая змея и туман серого жемчуга, жгучий отшлифованный льдистый пламень и отчаявшееся повиновение (не важно — изначальному плану, чужому шепоту или фантомным, так и не свершившимся, дурманным объятиям*).       Теодора в недосягаемых двух шагах и бесповоротном плену всеобщего, неотрывного внимания — хрупкий вишневый бутон, наконец дождавшийся своего весеннего часа, разметавшиеся русые локоны и шальная безрассудная вера непогрешимо благородному другу.       Гастон изнеможённо замирает на роковом перекрестье двух драгоценных женщин, оцепенело признавая, что, пожалуй, убаюкивающий инейный бархат ему сейчас гораздо ближе всех взбудораженных сезонов пробуждения и пылких, беспрерывно истязающих чувств. 23.12.2017