ОК.

      Леонард просыпается посреди ночи, потому что чувствует боль в груди. Как будто лёгкие режет изнутри, распирает и сдавливает одновременно. На глазах против воли выступают слезы.       Но все проходит так же быстро, как и началось - он снова дышит как ни в чем не бывало.       Он списывает это происшествие со счетов и забывает о какой-либо боли довольно быстро. Ведь у него есть дела поважнее. Например, продумать наконец более-менее стоящее ограбление.       Но следующие пару месяцев Лен то и дело мучается от колик в желудке и это звучит довольно-таки тревожно, потому что стоящее дело он все ещё не придумал, и уж тем более не успел провернуть, а значит денег на врача и на лекарства у него нет.       Примерно через год Лен наконец понимает, в чем дело.       Он днями напролет мучается от зуда в деснах и от тянущего ощущения в челюсти. Он не может толком говорить, не может есть, не может целоваться с подцепленными на одну ночь незнакомцами...       Зато у него освобождается много времени, чтобы подумать.       И сложить наконец два и два.       Всему миру известно, кто такие соулмейты. Они рождаются очень редко, но все же достаточно регулярно, чтобы быть скорее правилом, чем исключением.       Лен проходил в школе особенности их взаимодействия без особого интереса, по привычке считая, что он не достоин ничего похожего на счастье, как твердил ему отец, а значит и обретение родственной души ему не светит.       Соулмейты чувствуют боль друг друга. Природа сделала это, чтобы мужчина был способен оценить страдания женщины в родах, а женщина смогла обеспечить повышенную выносливость своего мужчины - куда легче работать и воевать, когда не болит спина или голова.       Раньше весь мир состоял только из соулмейтов, но с течением времени они стали вырождаться, терять остроту своей связи, стали делить боль на двоих или вовсе не делить её ни с кем.       Большинство людей, у которых родственные души были, никогда не встречали их. Многие не имели родственных душ вовсе.       Лен считал, что у него и самого-то нет души, а значит и соулмейта нет и быть не может.       Плюс ко всему, он достаточно рано определился со своей ориентацией, и почему-то был уверен, что геи соулмейтами не становятся.       А тут вдруг вот это.       Поэтому он и игнорировал симптомы так долго.       Но нельзя было отрицать очевидное бесконечно.       Родственная душа у него все-таки появилась. Точнее сказать, родилась.       И пока Лен осмыслял и обдумывал снизошедшее на него озарение, у малыша как раз резались первые зубки.       Леонард боялся, что природа зло над ним пошутила и вопреки его предпочтениям подсунула какую-нибудь девчонку. И следующие несколько лет он мучился в неведении.       Он терпеливо сносил саднящие коленки, шишки на лбу, обожженные и порезаные кончики пальцев...       Однажды, судя по ощущениям, его соулмейт умудрился сломать руку.       Но через несколько лет Лен практически уверился, что это все-таки был пацан. Девчонкам не разбивают носы с такой завидной регулярностью. Да и ногами по ребрам явно не проходятся.       Лен точно знал это ощущение, его самого в школе лупили будь здоров, а следом и в колонии, так что это ощущение он ни с чем не спутает.       Видимо, его соулмейт был либо крайне непопулярен, либо просто космически задирист.       Лена бесило и то, и другое.       Его вообще нервировал факт наличия кого-то постороннего, способного на него влиять.       Но он никогда не забывал о том, что их связь - двусторонняя.       Когда в тюрьме один мафиозный авторитет подкараулил его и в попытке выбить информацию отрезал палец на ноге, Лен испытывал небывалые муки совести, потому что выглядела его рана действительно плохо. А уж боль, которую она вызывала, он и вообразить не мог.       С тех пор он в первую очередь заботился о собственной непрекосновенности и безопасности, когда ввязывался в разборки. Чтобы никому не пришлось брать на себя его страдания.       Когда его серьёзно подстрелили на очередных разборках, в горячечном бреду он умолял Мика "починить" его поскорее. Потому что от одной мысли, что где-то там невинный мальчишка мучается от критического огнестрела, у него внутри что-то переворачивалось.       После того случая Лен стал планировать свои дела куда более тщательно, учитывая все возможные и невозможные риски.       Лен заочно любил свою родственную душу, на базе инстинктов, неосознанно.       Поэтому, когда Мик устроил внеплановый пожар посреди дела, Лен сбежал. Бросил своего единственного друга только потому, что не мог позволить незнакомому парнишке чувствовать, как плавится от ожогов кожа.       Самому Лену тоже приходилось несладко - его соулмейт постоянно влипал в истории, и пусть его боль была в разы менее серьёзной, зато куда более частой. Практически постоянной.       Ещё через несколько лет, когда его родственной душе было примерно лет 16, случилось кое-что совсем нехорошее, после чего Лен впервые в жизни захотел его найти.       Увидеть.       Обнять.       Утешить.       В тот день Снарт сидел на конспиративном складе, изучал планы местного банка, и пил пиво.       Как вдруг его щеку обожгло болью. Он даже вздрогнул.       Следом безумно заболела рука, будто её вырывают.       Он выронил недопитую бутылку прямо на чертежи и судорожно схватился за спинку дивана пытаясь встать.       Не получилось.       Боль под коленом подкосила опорную ногу и он рухнул обратно.       Да, его соулмейта и раньше били, но никогда с такой точностью и силой.       Он почувствовал, как сдавливает горло. До боли в кадыке, до рези в лёгких.       Лена захлестнула паника. Не дай Бог его родственную душу сейчас задушат насмерть. Он не сможет оправиться от подобного потрясения.       Да, он раньше и сам убивал и не раз видел мертвецов. Но то были чужие, ненужные люди. Не его. Не сросшиеся с ним в единое целое.       И он ничего не сможет сделать.       Что ж, по крайней мере, его соулмейт сейчас не чувствует всю эту отвратительную боль.       Хоть этим он ему поможет.       Хоть так покажет, что он рядом.       Следом заболели колени. Как будто Лен упал на них с достаточно большой высоты.       Одновременно с этим пронзительно прострелило челюсть, почти под ушами, так что невольно распахнулся рот. Разумеется, Лен тут же его захлопнул, но неприятные ощущения остались.       Когда внезапно засаднило горло, он, наконец понял, что происходит.       И собственная ярость заглушила чужую боль.       Его мальчика прямо сейчас... Кто-то... Насильно...       Глотка пульсировала, нёбо жгло, и Лен закрыл глаза, сосредотачиваясь на чем-то постороннем, иначе он бы поддался желанию заорать.       Очень скоро он почувствовал резкую, искрометную боль на животе, груди и бедрах. Он практически слышал звук, с которым раздавались шлепки, которые эту боль вызывали. Тот, кто отвешивал эти стыдные удары по всему телу, явно не церемониился и не жалел силы. Кожа горела. В горле стоял ком, а в глазах против воли вскипали слезы.       Когда Лен почувствовал, будто его яйца сжимают так, так что они чуть не лопаются, и оттягивают так, что они чуть не отрываются, он не удержался и издал еле слышный всхлип.       Безвыходная ситуация.       Ещё неизвестно, что хуже, чувствовать весь этот ад или знать, что он происходит с тобой. Если бы это чем-то помогло, Лен бы с радостью поменялся местами со своим соулмейтом, только бы тот не страдал.       Душевная боль куда опаснее физической.       Впрочем, ощутив, как раздвигаются и рвутся анальные мышцы, Лен был готов пересмотреть это заявление.       Ему казалось, что в задницу засунули раскаленную кочергу с шипами по краям, и что она протыкает все его внутренности, заменяет позвоночник и вот-вот пройдёт насквозь, выходя из затылка.       В дополнение ко всему добавилось безжалостное трение, и с каждым всплеском боли в сердце будто образовывалась новая дыра, через которую куда-то внутрь выплескивалась горячая кровь.       Лен свалился на диван, полузадушенно шипя и извиваясь, но прекратить эту пытку не мог.       Когда он был уже не в силах сопротивляться, тело просто обмякло и сдалось, лишь изредка подергиваясь.       К счастью, все закончилось довольно быстро.       Пронзительная боль прекратилась, осталась только тупая и ноющая. Да ещё грудь и щеки кололо, будто в кожу впивались маленькие камушки.       Лен приходил в себя и лежал без движения очень долго. Куда дольше, чем его соулмейт. Тот встал и, видимо, куда-то пошёл практически сразу. Каждый его шаг вспыхивал в Леонарде ослепляющей болезненной вспышкой.       Через несколько дней Лен оправился достаточно, чтобы возобновить свою преступную деятельность, а ещё через несколько - впервые почувствовал ЭТО.       Зудящую боль на запястьях.       На предплечьях.       На бедрах.       Каждый раз это чувствовалось в разных местах и характер боли сильно отличался от всего, что он чувствовал раньше. Она была осторожной, мягкой и какой-то половинчатой.       Лен испугался, что случившееся сломало его родственную душу, психически уничтожило, и их связь теряет свою силу.       Иначе какой резон его соулмейту резать себя? Единственная мотивация этого нездорового действия - попытка заглушить болью действительность.       Значит, бедный парнишка и правда теперь что-то чувствует...       Их связь стала тонкой и ломкой и может невзначай порваться совсем...       Какое-то время спустя, Лен понимает, что это не просто попытка самостабилизации, а отчаянный крик о помощи. Мольба, обращенная лично к Лену.       Но что он может сделать?       Безысходность рождает отчаяние, отчаяние - боль, боль - ярость.       И в одном особенно ярком приступе, вызванном этой эмоцией, он сам берётся за лезвие.       Он исступлено режет собственную кожу, не чувствуя абсолютно ничего, он назло, остервенело водит бритвой по рукам, глядя как выступают наружу рубиновые капли...       Только бы на том конце наконец замолчали, только бы тот, другой, понял наконец, что заставляет Лена страдать буквально просто так, только бы его соулмейт осознал, что это не выход, так терзать их обоих...       И действительно наступает тишина.       Боли больше нет.       Лен ещё месяц ходит с замотанными запястьями, но оно того стоит.       Он думает, что это был довольно извращенный способ поддержки, но тем не менее действенный.       Довольно долгое время Лен не чувствует вообще ничего, и уж тем более не доставляет неприятностей своей исстрадавшейся родственной половинке.       Где-то в дальних уголках сознания его немного беспокоит душевное состояние его соулмейта. Даже несмотря на то, что он никогда не видел его и даже близко не представляет, где тот может находится, Лен чувствует за него некую ответственность.       Он сопереживает.       Это единственное чувство и единственные отношения, которые он может себе позволить.       Ещё через несколько лет, когда соулмейту навскидку исполнилось лет 20, некоторые элементы боли снова о себе напомнили.       Сначала были мягкие, разползающиеся укусы на шее, а потом снова дискомфорт заднем проходе.       Лен уж было подумал, что вот оно, опять, и сейчас начнётся новый приступ агонии, но неприятные ощущения быстро прошли...       И Лен почувствовал одновременно облегчение и раздражение.       С одной стороны, хорошо, если его соулмейт дошёл до стадии сексуального общения с другими мужчинами, значит, он вполне оправился от полученной ранее психологической травмы...       Если она вообще была. Может, его родственная душа - любитель пожестче.       Но с другой стороны, это ЕГО соулмейт, и Лену действительно обидно, если тот спит с кем-то ещё.       Это иррационально, но Лен хочет, чтобы парень был либо с ним, либо ни с кем, а то, что они, может, вообще никогда не встретятся, особой роли не играет. Эгоизм сильнее здравого смысла.       Ещё несколько лет проходят в относительной тишине.       Больше никаких ощущений от личных встреч соулмейта до Лена не доходит, из чего он делает вывод, что тот единственный нормальный раз был экспериментом, тем более, что в то время его родственный по духу мальчишка, судя по возрасту, как раз должен был находиться в колледже, а там все экспериментируют.       Почему-то Лен был уверен, что ему в родственные души достался приличный человек, способный поступить в колледж, а не такой же раздолбай из неблагополучной семьи, как он сам.       Лишь однажды за эти годы Лен влезает в пьяную драку и получает по голове бутылкой, но Лиза быстро зашивает его, пока он мысленно извиняется перед своим родным незнакомцем за причиненные неудобства...       Через год случается то, от чего Лен перестаёт нормально спать по ночам.       Он едет с какой-то сходки. Все прошло гладко и даже не пришлось стрелять.       Мотоцикл идёт ровно, дорога в поздний час пуста, да и большинство жителей города сейчас тусуется в каком-то дурацком научном центре.       Лен видит где-то впереди яркую искрящую молниями вспышку и хмурится...       Но он даже не успевает толком разглядеть, что там случилось.       Его пронзает такая безумная боль, которую он не чувствовал никогда в жизни, ни за себя, ни за Него.       Он выгорает изнутри.       Каждая клеточка его тела дрожит, будто хочет вырваться из организма и отправиться в сольное путешествие по вселенной. Он будто распадается на части и собирается заново, только совсем не в том порядке, в котором нужно.       Мышцы сводит судорогой, побелевшие пальцы выкручивают руль и сжимаются в кулаки, зажимая тормоза, шины визжат, когда мотоцикл заносит, и Лена буквально вышвыривает с сидения на обочину.       Он даже не чувствует столкновения с землёй, потому что всё, на чем сосредоточено его существование - это не умереть от болевого шока прямо сейчас.       Ещё через десяток секунд он теряет сознание.       Он приходит в себя по пути в больницу. Кто-то проезжал мимо и увидел аварию, нашёл пострадавшего водителя и вызвал скорую.       Но его отпускают на следующий день из-за отсутствия значительных повреждений. Гематомы и ушибы от падения с мотоцикла он лечит дома ещё месяц.       И весь этот месяц мучается от поразительного безмолвия.       Следующие восемь месяцев тоже.       Ни тычка, ни укола, ни затекшей шеи по утрам.       Никакой боли.       Никакой связи.       Лен начал угасать. Конечно, И раньше у них были периоды тишины, но никогда они не длились так долго и не были настолько тотальными.       Его начали посещать безумные мысли, а что, если его соулмейт мёртв? А что если он больше никогда не почувствует его?       На исходе девятого месяца этой изоляции Лен решил расставить точки над "и" и выяснить наконец, остался ли он один...       Он подобрал на кухне наиболее острый нож и резко резанул им по собственной груди.       И практически тут же почувствовал боль, но совсем не ту, которую ожидал.       Закололо сгибы локтей, потянуло поясницу и шею, будто он долго и неудобно лежал, заскребло в пересохшем горле...       Лен хрипло смеялся, когда в комнату влетела Лиза с аптечкой в руках и начала посыпать его отборными ругательствами.       Застав брата с окровавленным лезвием, в насквозь промокшей футболке, истерично смеющимся и белым как полотно от потерянной крови, она не на шутку перепугалась.       Лен не мог ей нормально объяснить, зачем он это сделал, почему просто не уколол палец иголкой или не дотронулся до горячего утюга.       Почему именно так кардинально.       Почему именно сейчас...       Он был частично оглушен нахлынувшими ощущениями. Как будто невидимую плотину наконец прорвало и он снова может чувствовать своего мальчика, как раньше.       Он его разбудил.       Лен не знал, что такого с ними случилось и почему его аппонент молчал так долго.       Теперь его по нескольку раз в день посещал странный дискомфорт, колючий, как в онемевших конечностях, будто все его тело одновременно стукало статическим электричеством. Обычно это длилось несколько секунд. Впервые он почувствовал это в руке, а потом это ощущение разрослось на все тело.       Он привык.       Он перестал обращать на это внимание.       Жизнь стала стремительно насыщаться событиями.       В городе появился Флэш и Лен захотел наконец занять свой заслуженный пьедестал самого опасного грабителя в Централ Сити.       Вся жизнь разделилась на "до" и "после".       Когда он приморозил Флэша криопушкой, его самого обожгло пробирающим до костей холодом. На мгновение он даже потерял лицо.       Он не позволил маске окончательно сползти, он доиграл свою роль и только вечером, когда остался в одиночестве, он дал выход эмоциям.       Он крушил мебель и бил посуду, он пил, он орал в стену проклятия, снова пил, и где-то глубоко в душе даже плакал.       Его соулмейт - супергерой в красном трико, без лица и без имени.       Борец за правое дело, уничтожающий таких, как Лен.       О, отец был прав.       Он никогда не будет счастлив.       Он никогда не получит своего соулмейта.       Снарт стал более замкнутым и угрюмым. Но это скорее от того, что он ежесекундно продумывал план по достижению своей цели.       Он не смирился.       План пока выглядит примерно так :       - Узнать его имя.       - Дать понять, кто они друг другу.       - Проверить на прочность их отношения.       - Переспать с ним.       - Быть вместе всегда и навеки.       Где-то там в середине есть ещё пункт "познакомить с Лизой". Но он не входит даже в первую десятку в списке приоритетов.       Частично Лен подозревал, что все закончится совсем не так хорошо, как он планирует. Но он хотя бы попытается.       Узнать его имя было не трудно. Как-то даже импровизированно получилось, практически случайно.       Барри.       Имя одтавало горечью под языком и еле ощутимо кололо током вены.       Теперь Лен знал, как зовут его боль.       Теперь это не безликий дискомфорт, а Барри, на долю которого выпало бесконечное множество неприятных испытаний.       А вот дальнейший план пошёл под откос.       Когда Снарт - сознательно, что очевидно - скрестил луч своей пушки с лучом от пушки Мика, его отшвырнуло на несколько метров и больно приложило об асфальт. О том, что это было больно, он узнал по искаженному лицу и слегка согнувшейся от неожиданности фигуре бегуна.       Лен даже позволил себе рассмеяться, лёжа у его ног.       Барри все понял, но все равно, почему-то запихнул его в тюрьму.       Хорошо, что Лиза не бросила в беде и вытащила его.       Но все последующие стычки с Флэшем стали напоминать фарс, потому что мальчишка постоянно краснел и щенячим взглядом вымаливал благосклонность.       Никакими другими способами общения они не обладали.       Они не могли поговорить напрямую, потому что ни один из них не хотел и во всеуслышанье объявлять о своём соулмейтстве.       У них был всего один раз.       Неловкий, недолгий, но очень чувственный и нежный.       Лен не хотел причинить боль ни себе, ни Барри, он хотел без слов объяснить ему, что, хотя они никогда не говорили об этом, он все знает и принимает Барри таким, какой он есть.       Лен помнит, насколько им обоим было плохо тогда, и делает всё, чтобы его соулмейт понял - он никогда не сделает ему больно, ни физически, ни морально. Во всяком случае, нарочно не сделает.       И Барри осознает это всей душой.       Где-то в середине процесса у него из глаз начинают катиться слёзы, но поскольку он точно не чувствует никакой боли, это явно эмоциональная реакция на что-то внутреннее, душевное.       Лен мгновенно останавливается, отстраняется, закрывается, приняв это на свой счёт... Но Барри, испугавшись такого отклика, не отпускает его.       Он опутывает его руками, ногами и словами, объясняет, что это скорее от счастья, от чего-то хрупкого и эфемерного, от их близости, от их связи... Он никогда не чувствовал себя настолько целым, и это выбивает почву из-под ног.       Лен тает в его объятиях.       Эта ночь остаётся их тайной и секретом, их светом во тьме и маяком для будущего.       Когда Лен уходит с Легендами, Барри немного напрягается, но понимает, что они все равно связаны, и Лен никогда не уйдёт от него.       Их ранения стали куда серьезнее, чем раньше, да и боль ощущается теперь куда сильнее, потому что душевная связь окрепла и сейчас сильна, как никогда.       Но в целом картинка вырисовывается мрачная. Когда Зум ломает Барри позвоночник, вместе с костями ломается что-то ещё, что-то неосязаемое и не подлежащее восстановлению...       Барри мучается от понимания, какую боль вынужден переживать Леонард по его вине. Он же не при чем, а ещё вспышка ослепительной агонии могла настигнуть его посреди боя, и это могло очень плохо закончиться. Это их соулмейтсво может аукнуться проблемами посерьезнее, чем физический дискомфорт.       На общем негативном фоне происходящего Барри крайне близок к тому, чтобы удариться в отчаяние. Ему кажется, что ничего хорошего их с Леном не ждет...       Спустя какое-то время Барри врезается в стену на полном ходу, дезориентированный резкими и очень сильными ударами. Он понимает, что его никто не бьёт, и его наполняет страх за Лена. Страх такой силы, что даже боль отходит на второй план.       Откуда ему знать, что это Мик? Точнее, Хронос. Точнее, все очень сложно, но в целом, опасность Лену не грозит... Он думает, что на Снарта напали, что случилось что-то непоправимое...       Барри пару-тройку дней мается от незнания, но потом получает тянущую боль от пореза на запястье и понимает - с Леном все в порядке.       Это очень дурацкий способ передавать ободряющие сообщения, но он рад и этому. Это - боль извинения, и она совсем не огорчает его. Он благодарен, что Лен нашёл хотя бы такой способ сообщить, что все хорошо....       Барри только-только приходит в себя, когда его настигает новый удар.       Он страшно пугает Джо, Айрис, Кейтлин и Циско за дружеским ужином, когда вскрикивает и роняет из ослабшей руки бокал. Осколки ранят ладонь, но он не чувствует этого. Он ничего не чувствует ниже запястья, которое горит огнём так, будто его жгут из огнемета, режут бензопилой, и тыкают ледяными иглами одновременно.       Боль не проходит. Она ползет выше, по локтю, до плеча и в самую душу, вымораживая всё на своём пути.       Где-то там, очень далеко, Лен превратил в лёд и разбил свою ладонь, чтобы спасти людей, сделать что-то хорошее, как и хотел от него Барри... Но в то же время, он просто поглощен виной - Барри же страдает.       За него.       Вместо него...       Лен не уверен, что сможет быть героем, если ему придётся идти на такие жертвы.       Барри мается, постанывает от боли и наворачивает круги вокруг Централ-Сити, в надежде, что агония утихнет.       К вечеру его желание сбывается - боль исчезает так же мгновенно, как и возникла. Ничего - ни отголоска, ни намёка...       Придя домой, он первым делом запирается в ванной и достаёт опасную бритву. Он должен убедиться, что с Леном всё в порядке.       Порезы зарастают быстрее, чем он успевает заметить кровь. Кожа стягивается буквально сразу за лезвием.       Он ждёт томительные минуты - три, пять, десять... Но не чувствует ничего. Он снова режет и снова ждёт. В дверь стучит Айрис, её обеспокоенный голос жужжит на фоне, отвлекает, и Барри недовольно жмурится.       Он не отчаивается - может, сейчас у Леонарда нет времени ему ответить. Мало ли. Он подождет ещё. Ничего страшного.       Поздно вечером, когда Уэсты уже спят, а Барри кутается в одеяло, пытаясь заснуть, на локте начинает что-то колоть.       Аллен тут же садится, сонливость снимает как рукой. Он привык мысленно видеть такие порезы, узнавать их форму по направлению движения боли. И сейчас на его предплечье было совершенно точно написано "ОК".       Тишину спальни прорезал еле слышный смех облегчения.       С Леном все хорошо.       Барри так забегался со своими флэш-обязанностями, что никак не мог найти время, чтобы кинуть Снарту ответную весточку.       Он каждый вечер думал о том, как они наконец встретятся, как они повторят всё, что между ними было, и как они сделают что-то новое, но не менее незабываемое.       Как-то раз Барри проснулся с тревогой и тянущим ощущением в животе. Он не обратил на это особого внимания - мало ли, может просто не выспался...?       Но к вечеру напряжение усилилось.       После работы Барри улучил момент и заперся в ванной.       Он долго не решался резануть запястье, будто чего-то ждал.       И дождался.       Он потерял сознание от боли практически мгновенно.       Он будто взорвался, таких ужасных ощущений он не испытывал никогда.       Каждая его клеточка превращалась в чёрную дыру - и таким клеткам не было конца и края, будто вся вселенная состояла только из них. Болело даже то, о существовании чего он и не подозревал.       Он пришёл в себя какое-то время спустя, за окном уже стемнело.       Он дрожал с ног до головы и лишь с третьей попытки поднял с кафельного пола выпавшее из ослабших пальцев лезвие.       В ванной было абсолютно тихо. Барри казалось, что он слышит звук, с которым расходится кожа под металлом.       А следом он почувствовал... Боль.       Свою.       Собственную.       Липкую и противную, тянущую и чешущуюся...       Вовсе не такую успокаивающую и мягкую, как привык, когда руки резал Лен.       Он беззвучно шептал слова отрицания, проходясь по мгновенно зарастающей коже снова и снова. Плечи, ладони, бедра, грудь...       Болело всё. Всё было порезано. Но всё зажило на глазах, хотя на пол успело накапать порядочно крови.       Барри услышал панический скулёж, перерастающий в безнадежный вой. Он испугался этого звука, зажмурился и забился в угол, стараясь спрятаться него.       До него с опозданием дошло, что воет он сам. Он не контролировал это. Диафрагма сжималась, лёгкие отказывались работать. Сухие рыдания мешали дышать.       Его трясло. Перед глазами все плыло.       Время замерло.       В таком состоянии его нашла Айрис.       Она упала перед ним на колени, обхватила руками его голову и прижала к себе, успокаивая и покачиваясь из стороны в сторону.       Она тоже плакала, вместе с Барри.       Когда он снова обрёл способность говорить, то рассказал ей всё.       Тихим, безразличным голосом, глядя в одну точку.       Айрис знала, что нужно сказать и сделать. Она понимала его, ведь и сама потеряла соулмейта. Она до сих пор иногда просыпалась по ночам от кошмара, в котором Эдди снова в себя стреляет.       Барри выгорел изнутри.       Он буквально перестал быть собой.       Он улыбался, шутил, расследовал дела, спасал город... Но в глазах светилась сосущая пустота. Он её прятал. Но её все видели, хотя большинство и не знало, в чем дело.       Они с Айрис решили пожениться. Два искалеченных, половинчатых человека, чувствующих свою собственную боль, запертые вместе с ней в исстрадавшихся телах.       Барри был не рад и не расстроен этим фактом.       Ему все равно.       Без-раз-лич-но.       Без Лена ничего не имеет значения.       Лен мёртв.       Взорвался. Пожертвовал собой. Умер. Ушёл. Исчез. Сгинул.       Каждый день для Барри начинается с нового синонима.       Он стоит перед зеркалом - в церкви нужно быть через час.       Он окидывает себя взглядом и не узнаёт. Как будто он старик, закованный в нестареющее тело. Между душой и внешностью огромное несоответствие.       Если бы он выглядел так, как себя ощущает, в зеркале бы отражался полусгнивший мертвец.       Под часами у Барри что-то зудело, как от укуса комара. Он нахмурился и закатал рукав.       Кожа чистая, бледная, как и всегда.       Но зуд не прекращался. Точка, в которой концентрировалось неприятное ощущение, разрасталась. Стало больно, как будто Барри натер кожу наждачкой.       С запозданием пришла боль.       Он не верил своим глазам, своему сердцу. Он боялся поверить, даже подумать боялся...       Рука болела очень и очень сильно, никак не изменяясь внешне. Боль охватывала круглый участок, похожий на большую "О".       А следом привычно полоснуло у локтя.       Три царапины, от которых сердце Аллена затрепетало, захлебнулось надеждой и пропустило пару ударов.       Остаточные болевые ощущения сформировались в неаккуратную "К".       Барри неконтролируемо завибрировал и, безумно улыбнувшись своему отражению, вихрем вылетел из дома.       В церкви в тот день он так и не оказался.