Народ Пустоши

В жизни каждого молодого Тюленя однажды настает великий день. День, когда сбриваются юношеские усы и бородка, отросшие волосы перевязываются жилой священного Великого кита, а вещи и детское оружие переносятся из материнской вежи в Дом Смерти. И там уже творится великое таинство, через которое молодые воины проходят лишь раз в жизни. Вновь они попадут в Дом Смерти уже на волокушах. Нанто ждал этого момента с тех пор как голос его сделался похож на отцов, а над верхней губой стал пробиваться пока еще мягкий волос. Ждал больше всего на свете, ибо получить ожерелье воина из рук старого Мадуна – значило для него все. Охотники племени Пятнистого тюленя слыли самыми сильными, самыми неутомимыми, самыми удачливыми во всей земле Большого Льда. Любая девушка войдет в вежу того, чью шею украшают зубы ньёрваля, косатки и матталла. Любой воин другого рода склонится перед ним, признавая равным и выше себя. Но все это еще впереди. Сначала нужно пройти испытание. Нанто готовился к нему три года. Закалял волю, часами вылеживая у подлазов в холодных льдах в ожидании нуэррей или смешных крикливых пингвинов. Тренировал выносливость, бегая взапуски с собачьими упряжками. Оттачивал ловкость и силу, борясь с другими подростками под присмотром мудрого Ога, и меткость, бросая копье в специально скатанные из снега фигуры. Глаза его были такими зоркими, что в десяти полетах гарпуна мог Нанто разглядеть матталла, закрывшего лапами нос. Лучше сверстников плел он силки из кишок. Остроте и красоте его костяных ножей завидовали и взрослые, и не раз уже он с затаенной гордостью дарил свое изделие на удачу тому или другому охотнику. Первым среди других мальчиков Нанто выбрали и духи на ежегодном празднике Предков и Покровителей. Уже три года он носил на шее искусно вырезанную из бивня фигурку грозного своего защитника и проводника во льдах – Вилькесталла, матталла, снежного медведя. В это утро, едва знакомые будничные звуки проникли в сознание, он распахнул глаза и зажал свой тотем в кулаке. Сегодня… Это случится сегодня… На грудь вдруг навалилась тяжесть, невеликая, но все равно основательная. – Йенна, Нанто уже не спит. – Орса, ну я тебе!.. – Нанто ухватил младшего брата, подгреб под себя и принялся щекотать, пробравшись под юпу, удивившись мельком, что брат уже успел нацепить праздничную. – Медвежонок, оставь брата, иди есть. Тебе понадобится много сил. На голос матери, ласковый и нежный, оба тут же обернулись и смущенно поднялись, одергивая рубахи. Ели в молчании, воздавая должное сочным, жирным ломтям мяса и золотистым тонким лепешкам. Потом мать достала и передала Нанто сверток с новой одеждой, охотничью сумку, отягощенную уже какой-то ношей. Некоторое время юноша стоял, все порываясь сказать что-то, может, обнять мать, брата и двух малюток-сестер, глядящих на него из своего угла серьезно и немного испуганно, но в конце концов только прижал руку к груди, кивнул, забрал с вечера подготовленное оружие и вышел. Уже снаружи услышал как мать запела погребальную песню. И из соседних веж откликнулись ей голоса других осиротевших матерей. В полном молчании прошли двенадцать юношей поселение, поднялись по тропе в гору и дошли до Стражей, двенадцати черных камней, окутанных призрачным голубоватым туманом, возвышавшихся над поселением и зорко следящих, не грозит ли Пятнистым тюленям беда. Юноши сгрудились робко, переглядываясь между собой. Теперь были они одни против всего мира, лишенные материнской заботы и защиты домашних покровителей, уже не дети, еще не воины. Судьба их была неясна и расплывчата. Примут ли их новые покровители? Станут ли они охотниками? Достойны ли называться мужчинами? – Кимка, – раздался вдруг из тумана голос. Молодые люди вздрогнули, заозирались и как один попятились. Выступила из тумана горделивая тень с головой, увенчанной ветвистой короной. Снежный олень, покровитель отца Кимки, явился к его сыну и звал за собой. Кимка крепче стиснул в руке узел с вещами и пошел за проводником. Вскоре их поглотило клубящееся марево и ненадолго вновь стало тихо и жутко. Морж, Песец, Волк, Чайка, Косатка, Заяц, Сова – один за другим являлись с разных сторон могущественные звери и птицы и уводили будущих охотников. И вот, наконец, явился из тумана Поморник, и Нанто с замирающим сердцем последовал за ним. Он знал, конечно, кто скрывается под перьями, но сейчас этот мужчина не был в полной мере его отцом, не был и человеком, ибо покровитель занимал его тело и оценивал сейчас, достоин ли Нанто вступить в братство воинов и охотников, будет ли можно положиться на него в тяжелую минуту. И поэтому Нанто шел прямо с высоко поднятой головой, и взгляд его был тверд и уверен. Так ступили они в белый круг. Развевались на шестах хвосты, постукивали полые кости. У обсыхающих нарт стоял огромный старый олень с рогами, увитыми лентами и бубенцами, любимец Мадуна. А Поморник уже распахнул полость. Нанто пригнулся и вошел. Внутри было темно и дымно. Пахло можжевельником и чем-то смутно знакомым. – Подойди, – негромко приказали ему. Нанто шагнул послушно вперед. За очагом сидел сам Карнас, великий Ворон, создавший сушу. Нанто опустился на колени и простерся в поклоне до пола. – Жизнь твоя подошла к концу. Отдай ее мне. Кивнув, Нанто медленно снял с себя старую одежду, завернул в нее детское оружие, почтительно поднес этот сверток Ворону и вновь простерся на шкуре, выражая полную покорность судьбе. – Сильный покровитель выбрал тебя, мальчик. Нелегкое тебе предстоит испытание. Ты будешь одинок. Тюленям не ходить с медведем. Старый Ворон встал, обошел вокруг костра, бормоча что-то непонятное. Нанто почувствовал, как вдоль позвоночника чертят линии горячие твердые пальцы шамана. Потом тот велел подняться и сесть на колени. И продолжил рисовать на лице юноши краской. О таком Нанто никто не рассказывал, и он не знал, было ли это частью ритуала или же Ворон решил отказать сыну своего племени в воинском пути. Но тревога не успела запустить когти в сердце. Ворон выпрямился. – Одевайся. Я больше ничем не могу помочь тебе. Да хранят тебя духи, сын мой. Ошеломленный, оглушенный произошедшим, Нанто облачился во взрослые одежды, которые целый год шила для него мать, поклонился почтительно Ворону, вновь слившемуся с мраком за очагом, и покинул Дом Смерти. Поморник ждал его. Внимательно всмотрелся в лицо, но ничего не сказал, только приказал следовать за собой. Они спустились с холма по другую сторону, где лежал, словно за невидимой границей снег, и там ждали их взрослые охотники племени. Они приветствовали молодого человека одобрительными выкриками, но один за другим умолкали, разглядев его лицо. В конце концов они стали молча подходить к нему и отдавать традиционные дары идущему на испытание. Кремень и кресало, скребок, мешочек с трутом, моток шнурка для починки одежды, взрослый лук и запас стрел, жилы на тетиву, стальной нож из южных земель, рыболовные крючки… Последним подошел к нему отец, успевший снять маску Поморника. – Идем. Быстрым шагом они отошли от остальных. И там, наедине, Нанто не выдержал. – Что Карнас сделал со мной? Скажи мне, что случилось? Катын в задумчивости поскреб бороду. – Переложи как следует сумку. – Они оба опустились на корточки. – Мадун уже много зим живет. Больше, чем я и ты вместе. Он мудр. Он увидел что-то в твоей судьбе. И постарался изменить ее плетение. На пользу или на вред тебе – этого не знают даже предки. Нанто высыпал содержимое сумки на снег и принялся перебирать его и укладывать как положено, чтоб можно было и достать быстро, и не перемешалось чтобы в беге. Нашел помимо даров охотников иголки, сверток с особыми мазями и травами и небольшой берестяной пуарт с жиром тюленя, смешанным с мясной и костной мукой и сушеными ягодами. Такие же, наверное, положили другим юношам их матери, хоть и не полагалось. Отец проследил его взгляд, накрыл уже решившуюся выкинуть запас еды руку своей. – Оставь. Нанто уступил напору, звучавшему в его голосе. Спрятал пуарт. И наконец завязал сумку и перекинул через плечо, удобно расположив вокруг тела. – Ты вырос сильным и смелым, Нанто. Я и мать хорошо воспитали тебя и можем гордиться таким сыном. Что бы ни ждало тебя впереди, я уверен: ты справишься. Ты – Мутталл, снежный медведь. Ты – охотник. Прими в подарок мое копье, оно не раз выручало меня. – Он положил на плечо сыну тяжелую руку. – Возвращайся. – Я вернусь! – горячо ответил Нанто. Они повернулись друг к другу спинами и пошли в разные стороны. Отец – назад, к поселению, сын – в ледяной край, Нявкелес. Нанто, чтобы не ощущать навалившееся сразу одиночество, достал из-за пазухи неразлучный варган и завел песню о том, как появился на земле снег и почему так мало змей на севере. И казалось, даже само небо свесилось ближе к тропе, чтобы послушать. В стародавние времена не было никаких льдов. Тундра подходила к самому северному морю и нежилась в теплом соленом дыхании волн. Полнилась тундра разными животными и соцветиями, птицы не улетали круглый год и трижды приносили потомство. Людей же не было еще. Населена земля была добрыми великанами, жившими в мире и соблюдавшими великий закон равновесия. А среди всех великанов мудрейшими и справедливейшими были братья Игий и Пейве и прекрасная сестрица Манна. Они разрешали всякий спор и всякую тяжбу между живыми существами, делились своими запасами и добром, и благоденствие царило в землях их. Так было много тысяч лет. Но потом явился с черного неба, из извечной пустоты великан Куэвт. Был он очень злой и завистливый, всякое слово, срывавшееся с его уст, было лживо и жестоко. Куэвт увидел счастливые и процветающие земли, которыми владели братья, увидел их красавицу-сестру, и глубочайшая зависть овладела его сердцем. Пожелал он завладеть этими землями, а прекрасную Манну взять себе в жены, чтобы не Игию и Пейве готовила она и шила богатые одежды, а только ему одному. Он дождался, пока братья будут на охоте, и похитил девушку. Море взволновалось и стало бить в берега. Задрожала земля. Небо заволокло тучами. Видят братья – неладное творится, вернулись к своей землянке, зовут сестрицу, а та не выходит. Бросили они тут добычу свою и ну искать. В дом заглянули. А там уж и огонь в очаге потух, угли затянуло пеплом. Давно нет Манны. Пейве подошел к чимке. – Ты главная в доме после хозяйки. Что случилось? – Я не знаю, – ответила чимка. – Мне дым заслонил все. Тогда Пейве спросил икэптун. – Ты главный после чимки. Что случилось? – И я не знаю, – ответил икэптун. – Меня опалило огнем, когда ворвался ветер. – Я знаю! – послышался тихий голосок. Пейве опустил взгляд и увидел маленький закопченный оллон, на который подвешивали котел над очагом. – Говори, кто увел Манну? И маленький оллон рассказал братьям, что ворвался с ветром в дом страшный злой Куэвт, схватил Манну, забрал ее приданое, запряг в сани оленя-сэрвеса с пятью лучшими важенками, и теперь все они, наверное, уже очень далеко, поскольку с тех пор дважды обращал свой взгляд на землю Пейв-Ечч. – Спасибо, оллон. Быть тебе отныне одним из самых главных предметов в доме, – поблагодарил его Пейве. Три дня и три ночи думали братья, как вернуть сестру, как отомстить злокозненному Куэвту. И три дня и три ночи все ближе подступало волнующееся море к дому их, все громче ворчала недовольная земля под ногами. На третий день обратился Игий вороном, а Пейв стал малою птахой пуночкой. Взлетели они и увидели в тундре след из шерсти оленей: это Манна оленью шерсть бросала на пути. И так добрались они до горного жилища Куэвта. У входа в жилище сидела Манна и ощипывала гагарок. Увидела она ворона и пуночку и сразу догадалась, кто они. – Виель Пейв! Виель Игий! – крикнула. А Куэвт был дома, сразу выглянул он из своего каменного жилища. – Кому кричишь? Кого зовешь? – Ах, это грущу я по дому и братьям своим, – отвечала Манна. – Ты теперь моя жена, – рассмеялся Куэвт. – А братьям твоим до тебя не добраться. Манна заплакала, но как только Куэвт ушел в дом, осушила слезы. Тут Игий превратился в великана, завалил вход огромными камнями. Затем снова стал он вороном, а Манна обратилась белой совой. Быстро-быстро полетели они над тундрой. Домой вернулись, и успокоились море и земля. Созвали братья всех зверей, всех птиц. – В пещере далеко на востоке лежит Куэвт, коварный змей, – сказали. – Кто отомстит ему за то, что нарушил мир в тундре, украл у зверей и птиц Манну, чуть не напустил море на наши земли? – Мы знаем змея и его детей, – сказали первыми мыши. – Много нас уничтожили они. Мы отомстим. – И мы знаем змея и его детей, – отозвались пуночки. – Мы тоже отомстим! Так вызвались многие обитатели приморских земель. Поднялись они и пошли к дому Куэвта. Тот был по-прежнему завален камнями, и хотя сила Змея и его детей была велика, не смогли они повернуться, чтобы противостоять зверям и птицам. Мыши и другие грызуны изгрызли их тела, птицы носили воду и снег, пока не залили весь дом. От очага поднялись в небо клубы ядовитого дыма. Тогда взлетела в небо белая сова Манна и рассыпала пух ощипанных гагарок, чтобы ядовитые испарения от дыма не коснулись жителей тундры. С тех пор как идет снег – все знают, что это Манна защищает землю. Сам себя убаюкал, успокоил Нанто сказкой, песня варгана словно подарила ему незримое присутствие дома, и зашагал он веселее. И уже не такой ужасной казалась ему перспектива столько дней провести вне племени, в одиночестве. Для того, чтобы прослыть хорошим охотником, должен добыть юноша из рода Пятнистых тюленей косяк красной рыбы, нуэррей, моржа или небольшого кита. Но чтобы войти в легенды, он должен сам победить косатку, ньёрваля или белого медведя. Все три хищника мощны, быстры и очень хитры. И потому редко кто ходит на них в одиночестве, тем более в первое испытание. Вот и Нанто, будучи разумным юношей, не собирался рисковать. Поначалу, как и многие другие, Нанто шел одной из тех троп, которую проложили некогда таинственные огромные животные, чьи бивни, похожие и непохожие на моржовые, изредка находили охотники. Из большого бивня можно было сделать много полезного для племени, и всегда таким находкам искренне радовались, по ценности они были почти равны косатке или горбатому киту. Многие поколения охотников постепенно расширяли и укрепляли тропу, лед был очень старым и надежным и даже меж высоких стен идти было безопасно. К тому же они укрывали от ветра. По дороге догнал он Кимку и Аура; некоторое время шли вместе, но когда закончились старые льды, немногословно попрощались, пожелав друг другу возвращения. Нанто решил добыть нуэррей. Кроткие и миролюбивые, они все же были нелегкой добычей, но мясо их было нежным и в это время года очень жирным, а из великолепных шкур мастерицы племени шили нарядные платья. Зорко всматривался в снежные наносы молодой охотник, чутко вслушивался, зная, что в любой момент в бескрайней белой земле можно встретиться с опасностью. Он, конечно, заметил, что пересек уже береговую линию и вышел во владения морского хозяина, потому продвигался еще осторожнее. Вскоре увидел он несомненные следы присутствия желанной добычи и стал еще осторожнее: нуэррь видит и чует далеко, только самый ловкий охотник может выследить его и поймать. Он взобрался на торосы, двигаясь в своих меховых сапогах так легко и неслышно, как снег падает с неба, подполз к краю ледяного холма и внизу увидел двух нуэррей, отдыхающих у лунки. Их шкуры, расписанные причудливыми кольцами, лоснились в свете все еще скудного дня. Тюлени зевали и окидывали все вокруг деланно равнодушными сонными взглядами. Нанто медленно приподнялся, натянул тетиву и выпустил в ближайшего нуэррью стрелу. Тот безмолвно повалился в снег. Юноша не стал дожидаться, пока встревоженная запахом крови и смертью товарища вторая нуэррь поспешит к воде, выстрелил повторно. После спрыгнул вниз и заступил путь к отступлению, закрыв от добычи лунку. Неуклюжий на земле, раненый – зверь попытался уползти прочь от охотника, но тот настиг его и убил ударом ножа. Отрезав усы, вырвав по одному тонкому клыку и убрав трофеи в специальный мешочек, Нанто счастливо улыбнулся, складывая лук и берясь за копье. Две нуэрри в первый же день! Он не посрамит отца! Он будет великим охотником, достойным своего имени! Забывшись немного от радости, он не сразу услышал подозрительный шорох за спиной, а когда раздалось ворчание и в ногу его вцепились острые зубы, неся мучительную боль, было поздно. Нанто вслепую отмахнулся назад ножом, стараясь попасть по морде неведомого хищника, вновь услышал рев, и ногу отпустили. Юноша по инерции прянул вперед, споткнулся о тело нуэрри и перекатился через голову, получив наконец возможность увидеть напавшего. И оцепенел. Перед ним был сам ньёрваль, второй морской хозяин. Увидев, что добыча ускользнула, хищный тюлень заревел и с неожиданной прытью ринулся вперед, рассчитывая покончить с соперником. Нанто сжал крепче копье и перекатился было в сторону, да замешкался: острые зубы прокусили парку на боку и достали плоть. Вскрикнув, юноша извернулся, что есть силы всадил копье в глаз ньёрвалю, всем весом толкнул его вперед, задев древком свежую рану, и лишился от боли чувств. В себя он пришел под покровом ночи. Широко распахнув глаза, он смотрел несколько минут в полыхающее зеленым, синим, фиолетовым небо, стараясь понять, что произошло, почему он лежит на чем-то теплом, почему вообще лежит. Потом вспомнил. В беспамятстве он столкнул с себя мертвого зверя и наполз на него, остывающего, потому и было пока тепло. Стоило шевельнуться, и тело от бедра до бока пронзило болью. Нанто застонал и сполз на снег, пропитанный кровью, стащил с себя парку. Рана на боку была неглубокой, но неудобной – не давала активно двигать левой рукой. Правое же бедро было прокушено глубоко и очень серьезно. При каждом движении обе раны начинали кровить и дергать болью. Стараясь двигаться как можно более плавно, Нанто достал из сумки мешочек с особой травой, сунул в рот пучок и принялся жевать. Во рту было сухо, и он подхватил рядом пригоршню чистого снега и заел снадобье, которое обжигало язык и десны, выбивало слезы из глаз. Но он все равно терпеливо и тщательно пережевывал, пока не проглотил три пучка. Тогда он откинулся бессильно на мертвую тушу и прикрыл глаза, слушая, как завывают все ближе белые чиррми. «Нужно уйти до того, как чиррми доберутся сюда, да и буран скоро будет – вон как разгулялись небесные огни…» Постепенно отчаянное сердцебиение унялось, прошло головокружение, и кровь замедлилась в ранах, а потом остановилась. Нанто намазал укусы щипучей и пахучей мазью, накрыл чистыми рогожками и завязал как мог. Встал, пошатываясь, и выбил клыки ньёрвалю. Посмотрел с сожалением на богатую добычу, отрезал по куску мяса и жира, завернул, как мать учила, чтобы не капала кровь, чтобы некоторое время не выдала чиррми его следов. А потом тяжело пошел в сторону от берега. Чиррми не любят моря, не любят морского хозяина и опасаются заходить в его владения. Если их немного… Если ньёрваль и нуэррьи задержат их... Нанто успеет уйти очень далеко и спрятаться так, чтобы можно было защищать себя и дать ранам зажить. Он шел всю ночь, опираясь на копье, подволакивая ногу. Ветер иногда доносил до него вой и ворчание. Чиррми делили добычу. Судя по всему, стая была очень большой. К утру Нанто дошел до скал, о которых говорил ему еще отец. Летом до них пришлось бы плыть на лодке, но сейчас лед сковывал воду. Почти падая от усталости и слабости, юноша взобрался по крутой тропке наверх и отыскал вход в пещеру, окаймленный, словно клыками, сосульками, уже сверкавшими в первых солнечных лучах. Ему показалось на мгновение, что запах в пещере странный, но измученное тело предало его. Нанто смог только дойти до лежанки, сделанной его отцом и другими охотниками, укрыться шкурами и провалиться в короткий беспокойный сон. Когда он открыл глаза, солнце садилось. Нанто весь пылал, но нашел в себе силы дотащиться до выхода, чтобы справить малую нужду. И там забыл, зачем вышел, глядя широко открытыми глазами на мертвых чиррми на камнях и у подножия скал. Трупы их были везде, куда ни кинь взгляд – плети внутренностей, ошметки кожи, кровавые брызги, оскаленные в муке пасти, остекленевшие глаза... И всюду утоптано размашистыми следами, еще более страшными, чем жуткие свидетельства ночного боя. У подножия скал шевельнулось огромное белое тело, внимательные черные глаза уставились на охотника. – Вилькес талл, – пробормотал Нанто. – Морской хозяин. Краска покинула его лицо. Юноша глядел, как белый медведь поднимает голову, смотрит на него и взбирается вверх, подходит, дыша шумно и облизываясь. Вот сейчас он учует на нем кровь, сейчас обнажит страшные зубы – и Нанто больше никогда не увидит ни отца, ни матери, ни надоедливого братишки, ни озорных сестричек… Огромная морда приблизилась. Нанто заглянул в черные провалы глаз, горящие мутным зеленым огнем. Ноги подогнулись, милосердная горячка унесла его в мир сновидений. Показалось только в бреду, что обнимают его сильные руки, что под спиною уже не жесткий холодный пол, а шкуры... Ему виделось, что идет он по бесконечной белой пустыне. А рядом с ним идет кто-то огромный и гулко и жарко дышит. Но отчего-то Нанто не мог повернуть головы и посмотреть. А потом понял, что и не идет он вовсе, а словно бы парит над снегом и не двигает ногами. Небо было непривычным… Не их небом. Оно было пронзительно синим. И снег вокруг искрился от солнечного сияния. Горизонт становился все ближе и ближе, а потом перевернулся в звездную ночь. И ночь была под ногами и над головою, и вокруг, и в нем самом была ночь. «Что происходит? Где я?» – хотел спросить он, но не услышал своего голоса. Впереди, если в самом деле было это впереди, замаячила какая-то тень – темнее самой ночи и больше всего, что доводилось видеть молодому охотнику. Из сна его вырвала боль. И ощущение движения. Он моргнул пару раз, попытался бежать и тут же с испуганным возгласом вцепился во что-то, подозрительно напоминающее… шкуру. – Н’дёррррг’ся! – проревел морской хозяин под ним. Какое там дергаться – Нанто обхватил мохнатое тело ногами, сжал пальцы, вцепился бы в шкуру и зубами, да не посмел. Только зажмурился: мелькание перед глазами вызывало тошноту. Быстро бежал морской хозяин – и все по незнакомым местам. Нанто утратил счет времени, бег убаюкал его, и вновь открыл он глаза только когда мутталл вбежал в какую-то пещеру, сел и позволил юноше наконец сползти со своей спины. Тело настолько задеревенело, что Нанто не сразу смог разжать пальцы и отпустить длинный мех. Но как только он сделал это, зверь отошел ко входу в пещеру, и поклонился восходящему солнцу. Сморгнул Нанто раз и два – и вот уже стоит перед ним высокий мужчина в одеждах из медвежьих шкур. Вельхо. Больше, чем шаман. Могучий колдун, подчинивший себе природу зверя и человеческое сердце. Несмотря на страх, упорно точивший его разум, Нанто не мог не наблюдать за плавными, словно бы напевными движениями, за тем, как перекатываются под темной кожей литые мышцы, как гибко гнется могучий торс. Вельхо был больше и сильнее любого в племени Пятнистого тюленя. Одной рукой он мог бы победить десяток таких как Нанто. Пламя в его глазах горело ярко и неукротимо. Он был пугающе прекрасен. Колдун тем временем завершил свой странный танец и повернулся к юноше. – Спать будем здесь. Ночью снова в путь, пока не запоет Инцысть-тасть. Слова давались ему с явным трудом. Нанто приходилось слышать, что вельхо, которые слишком много времени проводят вдали от людей, постепенно утрачивают человеческую речь и в конце концов превращаются в своего зверя. – Кто ты? – Ат’талл. – Куда… – он и сам еле шептал, словно говорить разучился. – Куда ты... меня везешь… вельхо? – Пустоши. Ты умираешь. Плохие зубы у ньёрваля. Занес тебе смерть. Нанто и сам чувствовал, что бок и нога словно омертвели. Когда Ат’талл раздел его, он увидел, что раны опухли, почернели, а вокруг них расходились лучами багровые щупальца заражения. В мыслях мутилось, но он все равно не мог не заметить знакомое название. Пустоши были владением Зимних, кровожадного и беспощадного племени, охотники которого одной своей магией умели увлечь в снега человека или зверя и заставить его блуждать вечно. – Это же… – Там тебе помогут. Больше нигде. Вельхо, больше не слушая возражений, зарычал, заставляя его замолкнуть и дать промыть вспухшие, набухшие гноем, но никак не желающие раскрыться и выпустить болезнь раны. – Плохо, – бормотал он себе под нос. – Резать нельзя. Прижечь нельзя. Плохо... Нанто терпел сколько мог, потом вновь соскользнул в забытье. Так он то приходил в себя, то проваливался. То он ехал верхом на морском хозяине, то лежал в убежище, и огромное тело грело его, не давало в горячке раскрыться или свалиться с лежанки. Однажды ему приснился сладкий до невозможности сон. Совсем не похожий на те сны, где украдкой срывал он поцелуи с брусничных губ красавиц племени. В этом сне жесткие губы целовали его, горячий язык раздвигал ему губы, а мозолистые длинные ладони скользили по всему телу, находили самые укромные местечки, каких даже мать не касалась в детстве. И вроде бы голос хриплый пел что-то на ухо. Но явь и навь так смешались уже в нем, что Нанто не мог понять, сон ли то или в самом деле. Знал только, что после этого силы ненадолго возвращаются, и он может снова ехать верхом. А потом наступил день, когда они больше никуда уже не бежали, и вельхо положил его на непривычно мягкое и пахнущее травами. Тела коснулись прохладные нежные руки, и мелодичный голос зазвучал над ним. – Откуда он? Где ты подобрал его, Ат’талл конхоле? – Великий лед. Много дней пути. Его подрал проклятый ньёрваль. Я нашел его в своем логове. – Отнес бы племени. До них было ближе. Это ведь птенец… молодой охотник. – Стъяр-рну… Нанто показалось, что в грубом голосе вельхо звучит жалобная просьба. – «Стъяр-рну-у-у», – передразнил его неведомый собеседник. – Он тебя прогонит как в себя придет. Что будешь делать тогда? – Пусть. Должен жить. Сильный охотник. Хороший воин. Прохладные руки вновь заскользили по телу, даря избавление от жгучей боли и благословенный покой, и Нанто вновь соскользнул во тьму. И вновь в этой тьме он часто и подолгу чувствовал обжигающее тепло большого сильного тела, иногда мехового, чаще человеческого. И неосознанно тянулся к нему. И забывал о том, что в племени его считалось для мужчин позорным касаться другого мужчины как женщины. И умоляюще двигал бровями, когда тепло исчезало и на смену приходили вспышки боли от безжалостных прохладных пальцев, которые, казалось тогда, для того только и существовали, чтобы истязать и мучить и вырывать из блаженного беспамятства и отнимать у него источник благодатного тепла. И все же постепенно беспамятство отступало, уходило, отдавая его уже не жару и бреду, но долгому целительному сну. Вспышки боли все реже беспокоили его, чесавшиеся раны рубцевались и все меньше ныли, стоило повернуться не так. И в одно прекрасное утро Нанто открыл глаза и обнаружил себя в бревенчатой хижине с потолком, увешанным пучками трав. Рядом сидел молодой мужчина с глазами синими, словно лед в вечерние сумерки. Темные волосы его были исполосованы снежной белизной – словно линяли, пришло на ум невольное сравнение. – Очнулся наконец. Долго же тебя Мойранна держала. Люб ты ей, видно. Но и Вьённе ты тоже люб. Отвоевала. Нанто нахмурился, узнавая голос этого самого Стъярну, чьи руки, видно, и истязали его, пока лечили, пробуя на вкус чуждые имена. Мойранна, видно была у этого человека за Соаррьм-йенн, а Вьённе за Кыдтьялл. – Ну полно валяться, охотник, вставать пора. Мужчина рассмеялся, и Нанто с изумлением и легким испугом даже посмотрел на слишком белые и острые для человека зубы. И вспомнил наконец дорогу, свой страх – и к кому попал. – Тальви… – хрипло прошептал он. – Зимний… Смех стал еще более заливистым и даже издевательским. – Выходи уже, там тебя кое-кто заждался… Стъярну легко поднялся на ноги и вышел. Нанто так легко подняться не удалось. За время болезни тело его ослабло, успело отвыкнуть от движения, и он едва не упал, с натугой поднявшись. Но все же юноша пересилил себя и кое-как добрался до выхода, держась за стенку. Стоило ему ступить на широкий деревянный настил, как к нему бросился с лаем крупный черный пес. – Табриз! – одернул справа ленивый мужской голос. Пес тут же встал, как вкопанный, низко нагнув голову и изучая гостя внимательными черными глазами. Потом развернулся и убежал на голос. Нанто глянул туда и тут же отвернулся, покраснев. На широкой скамье, покрытой шкурами, небрежно развалился крупный смуглый мужчина, а на нем, в его руках, столь же небрежно возлежал его, Нанто, лекарь. И было то для них, видимо, привычно. Кое-как спустившись ниже, юноша сел на ступени, тяжело дыша и восковыми пальцами хватаясь за перила. Огляделся. Хижина и большой дом неподалеку тонули в золотистых солнечных лучах. Вокруг разлит был непривычный терпкий запах и пели птицы. Было тепло. Нанто никогда бы не подумал, что может быть настолько тепло – ему еще не доводилось бывать так далеко на юге. Привлеченный каким-то движением на границе зрения, он повернул голову. По тропе, вившейся среди деревьев, шел вельхо, небрежно тащивший тушу неизвестного Нанто рогатого животного, по сравнению с привычными оленями казавшегося каким-то тонким и гладким. Словно почувствовав его взгляд, вельхо вскинул голову, глаза его вспыхнули знакомым зеленоватым огнем, хоть сейчас и не был он медведем. Но все же он спокойно подошел, сгрузил добычу на траву и лишь после этого приблизился и крепко стиснул плечи молодого охотника, заглядывая в его лицо с легкой тревогой. А того словно ударило молнией. Разом вспомнил он все. Все стыдные непривычные ласки, тепло обнаженной кожи к коже, свои собственные пальцы на чужом древке, свои стоны, свою страсть, пусть и горячечную, но настоящую и живую. Нанто застонал бессильно, протестующе ухватил широкие запястья, опустил голову. И в тот же момент Ат’талл освободил его, отступил назад. Постоял, качаясь всем огромным телом, а потом поклонился солнцу, обратился зверем и медленно пошел к лесу, низко опустив голову. Молодой охотник беспомощно оглянулся на Стъярну, но тот делал вид, что ни при чем. Зато его старший товарищ смотрел на Нанто сумрачно. И под этим взглядом вспомнились Нанто и слышанные вскользь слова, и нежность, и забота, и то, как отбивал его у чиррм медведь. И сказанное так давно Мадуном: «Тюленям не ходить с медведем». И отцовские слова: «Ты – Мутталл, снежный медведь». Верно все. Не ходить ему в своем племени. После всего уже мало ему будет земель среди своего народа. И забыть всего этого – не сможет. И жить без этого – не сумеет. Только изведет себя и жену. Да и не будет у него жены – никакая женщина не заменит, не восполнит то, что подарил ему Ат’талл. Он поднялся на дрогнувшие ноги, стиснул зубы и шагнул вперед. – Стой, вельхо. Ат’талл! Медведь оглянулся, замер у лесного порога. Медленно скользила в солнечных лучах мошка. Плыл острый и свежий запах сосновой смолы и хвои. Взгляды пересеклись, и неясно было, чей человеческий, а чей – звериный. Нанто, не вынеся непривычной нагрузки, пошатнулся и упал бы, да вместо этого обхватил лобастую голову руками и прижался к ней лбом. Он прошел свое испытание. Дважды. И казалось ему, он постиг это странное название племени – народ пустоши… Постиг и стал частью его. И даже если однажды он вернется к охотникам пятнистого тюленя, это будет уже другое племя, и сам он будет другим. Но сейчас ничего не имело значения, кроме грохота огромного звериного сердца, отдающегося в его собственной груди. ____________________ Вновь они попадут в Дом Смерти уже на волокушах – то есть, посмертно. Для обряда очищения перед погребением. вырезанную из бивня фигурку – символ тотема, вырезанный из моржового бивня. морской хозяин – белый медведь Небольшой словарик Ньёрваль – морской леопард (вымышленное слово) Игий – ночь Пейв, пейве – день, также солнце Ечч – отец, соответственно, Пейв-Ечч – это Отец-Солнце Манна – Луна Куэвт – змей Чимка – срединная жердь в жилищах типа «чум», выполняет роль дополнительной опоры свода Икэптун – поперечная жердь в чуме для подвешивания котлов, чайников. Оллон – крючок, на который вешают котелок Виель, виль – брат Нуэррь – нерпа Чиррми – полярные волки Инцысть-тасть – утренняя звезда Соаррьм-йенн – букв. Матерь-Смерть Кыдтьялл – весенняя жизнь Ат’талл – букв. Господин Медведь