В Министерстве Магии все спокойно

— Гарри, что с твоими очками?! — настойчиво-бесцеремонно стаскивает с меня очки, отточенным движением взмахивает палочкой, и готово: треснутое стекло снова блестит идеально целой поверхностью. Дикая в порывах своей заботы, самоотверженная до эгоизма, нежная до дрожи — ласка и трепет в каждом жесте, слабость, которую нужно защищать. Как же можешь ты не ценить этого, друг? Как можешь не радоваться тому, что ее любовь направлена только на тебя? Как смеешь не замечать ее покорную жертвенность в угоду спасению твоей гордости? Ты бы ненавидел ее, не будь она нашим другом — за ее ум, за талант ко всему, за что бы она ни взялась, за упорство и смелость. Я уверен, ненавидел бы. А теперь, оправдывая себя своей безграничной к ней любовью, списываешь любые ее заслуги со всех счетов, перечеркивая их только тем, что она — девушка. Твоя девушка. Которая перестает быть значимой сама по себе в свете твоей любви, милостиво подаренной ей спустя годы непроходимой тупости и по-деревенски грубого обращения. Подаренную девушке, во много раз более важной и нужной, чем ты — мне и окружающим. Достойной куда большего, чем ты, друг, и твоя… любовь. «Гриффиндорское трио» — проклятье, на самом-то деле, а не гордое звание. Там, где нас трое, трудно двоим остаться так, чтобы не чувствовать вины. Там, где вас двое, мне трудно быть рядом так, чтобы не ощущать себя лишним. И эти годы, они не делают нас ближе, лишь разбрасывают по разным углам — меня одного и вас в паре — за редким исключением обостренной эмоциональности во время передряг, в которые мы с завидным упорством попадаем. Втроем. И самая большая из них та, в которой мы теперь. Та, о которой вы и не догадываетесь. Большая сердечная передряга Золотой Троицы, так. Досадливо морщусь, ловя себя на всех этих ненужных и абсолютно не меняющих ситуацию мыслях. Улыбается, ласково смахнув с моего лба челку. Такая нежная, такая заботливая. Заглядывает в глаза, пытаясь понять, отчего я нахмурен и без настроения. Безгранично понимающая. — Гермиона! Вот вы где! — разворачивается на его оклик, на настойчиво-бесцеремонно хватающие ее за плечо пальцы, отточенным движением губ и бровей придает лицу невозмутимое выражение. — Рон, нельзя так хватать девушек… — а затем улыбается. Ему. Ласково и нежно. Такая преданная, такая… любящая. Зеркальная поверхность сердца с плящущими по нему солнечными зайчиками ее взгляда вмиг покрывается льдом — от холода, внезапно окатившего с ног до головы, холода, пришедшего с пустотой на том месте в сантиметрах теплоты рядом, где она стояла секундой ранее. Несчастные секунды, как же их мало! И как драгоценна каждая из них, проведенная с ней наедине. Они отходят, держась за руки, в сторону — и стекло трескается, расходясь сотней маленьких трещин по некогда ровной поверхности. Но в этот раз Гермиона не сумеет выручить, помочь — и не заметит, что я в ней нуждаюсь. Не тот случай, когда друг в состоянии прийти на помощь. Только не этот… друг. Люби ее, Рон, так, как можешь, так, как умеешь. Люби. А я… я починю все, что надо. Раны не видно, пока ладонь прижимаешь крепко, трещины незаметны, пока бессилие сдавливает грудь, ломая хрупкое стекло. 7 марта 2013