Часть 1
8 января 2018 г., 17:41
Наверное, описать это сложно, сложно вообще вообразить, как так случилось, потому что Финн сам не понимает. Это не было для него внезапностью, свалившейся на голову, но и чем-то осознанным тоже не было. По крайней мере, до некоторых пор, пока он не стал понимать, что же происходит. И нет, у него не стала внезапно чесаться метка под ключицей, и не побежал жар по венам, о котором писали во всех книжках и рассказывали в передачах. Почти ничего не поменялось, кроме осознания, что это оно, что это родное. Он смотрел на Ноа Шнаппа и понимал, что нашел, что его.
Он смотрел на друга и ждал, когда же его аккуратная завитушка под ключицей засветится голубоватым светом, да каким угодно, лишь бы поменяла цвет и ожила. Метки Ноа он не видел, та тоже была скрыта под одеждой, но на съемках Финну все же удалось ее однажды разглядеть – крошечная клякса в виде четырехконечной звезды на левой лопатке. Это было давно, почти два года уже прошло с тех пор, и сейчас, чувствуя эту связь, натянувшуюся прочно между ними, Финн не понимает, почему ничего не меняется.
Все как прежде в их отношениях, и Вулфард беспокоится из-за этого. Разве не должно стать иначе? Даже во внешности ничего не меняется; Финн часами стоит перед зеркалом и изучает, старается найти хоть что-то, но не находит. Как так, ведь его соулмейт рядом, протяни руку и можно коснуться в любой момент? Но все равно ничего не происходит и Финну больно от этого. Он невзначай касается плеча Ноа на совместных интервью, проводит ладонью по его спине, когда просят сделать совместное фото и почти чувствует искры, которые бегут между ними. Он чувствует бури и цунами, но не видит их отпечатки на себе, и думает о том, что с ним что-то неладно. Может, их связь сломана? Может, нужно что-то, чтобы активировать ее полностью?
Он думает об этом ночами, когда есть время подумать, и глядит на Ноа, когда есть время посмотреть в его сторону. У них съемки в самом разгаре, а он смотрит на собственные руки, скользит взглядом по венам и ищет хотя бы крошечный признак того, что все нормально, что светятся. Но ничего нет, а рядом сидящий с ним Шнапп спрашивает, все ли у него хорошо. И, наверное, это самое трудное для Финна, потому что у Ноа тоже ничего не меняется, – по поводу метки Вулфард не знает, но и спросить не решается, – тот, кажется, и не замечает, что что-то должно измениться.
– Да, все отлично, просто немного нервничаю, – выдыхает и прячет лицо в ладонях – сердце бухает в груди и рвется наружу. – Сцена довольно тяжелая.
Ноа смотрит на него пристально, улыбается и рукой сжимает плечо, вновь пуская миллионы искр по всему телу. Почему же, почему ничего не происходит? Почему их связь не настраивается, не активируется так, как надо? Ведь уже больно, ведь уже даже жжется отметина по краям. Финн поджимает губы и убирает кудрявую челку с глаз – еще не успели уложить для съемки. Сидеть рядом со своим соулмейтом, который его не до конца, который словно чужой, невыносимо и больно, горит под меткой огнем, и Финн сбегает прочь, к своему трейлеру, где можно переждать приступ.
– Что же это, – вздыхает тяжело и касается места под ключицей, – почему ничего не происходит? Почему ты, черт возьми, продолжаешь болеть?
Финн шкрябает по метке ногтями, расчесывает ее до крови и просит, почти умоляет, чтобы та засияла, но ничего не происходит, не меняется ни на дюйм. И Вулфард скулит сквозь зубы, потому что так не может продолжаться. Потому что нужно явно что-то сделать, ведь больно, больнее с каждым днем, но ничего на ум не приходит. Он думает о том, чтобы позвонить матери или брату, но телефон так и не достает – еще не так все плохо, чтобы беспокоить их, еще есть шанс, что наладится. Еще немного надо подождать и все станет на свои места.
Но не становится. Проходит месяц в агонии и боли, и ничего не происходит. Ноа смеется в компании Милли и Сэди, а Финн смотрит на него и ворует из крошечного холодильника лед, прикладывая к горящей огнем метке. Так не должно быть, это не правильно, и Финн понимает это. Что-то сильно не так. Он смотрит на то, с какой легкостью Милли касается волос Ноа, поправляя выбившуюся прядь, и чувствует, как злится на нее за это. Ноа ведь его соулмейт! Ноа его, но так просто касаться его, как это делает Браун, Финн не может. Не может из-за чертовой отметины, которая не срабатывает, которая не зажигается в присутствии Шнаппа, как должна это делать. Зажигается все внутри Финна, кроме нее, и, признаться, парень уже думал просто забить на нее, продолжить жить дальше, но боль от нее по всему телу не дает этого сделать.
Идея приходит внезапно и Финн уверен, что глупее просто не может быть, но ему уже так невыносимо, так хочется, чтобы связь наладилась, и Ноа залечил прикосновениями всю боль, что обдумать все он просто не успевает. Они втроем проходят между павильонами; Милли с энтузиазмом рассказывает о своей предстоящей сцене, а Ноа слушает ее внимательно, как этого не делает Финн, потому что смотрит на Шнаппа. И когда завитушка под ключицей вновь жжется волной боли, Финн не выдерживает; он тормозит, тянет за руку Ноа к себе и прижимает его ладонь к своей метке, прямо через ткань футболки, надеясь, что поможет хоть немного. И, кажется, будто помогает, но Финн замечает с трудом – он словно в ступоре стоит и смотрит на замершего перед собой парнишку, на эту его нелепую прическу, на широко распахнутые глаза.
– Финн? – Ноа зовет тихо и руку старается высвободить осторожно, растягивает губы в неуверенной улыбке, ожидая, что Вулфард скажет, что пошутил, но этого не происходит.
Финн чувствует, чувствует эту жирную связь, что между ними, ощущает, как горит метка под пальцами Ноа, и ему хочется плакать. Да почему же? Что нужно сделать, чтобы заработало? И Финн пробует последнее; ступает еще ближе и выдыхает рвано – стоять рядом со Шнаппом так тяжело, так убивает и калечит, потому что все еще далекий, но иначе не получается.
– Финн, что… – Ноа обрывает сам себя, когда Вулфард склоняется и лбом прижимается к его лбу. И сердце в груди начинает стучать с бешеной скоростью, почти выскакивает через клетку ребер, ведь так близко, так предельно близко, как нельзя.
– Пожалуйста, пожалуйста, – шепчет Финн одними губами, ладонями касаясь шеи и щек и, наконец, целуя.
Ему кажется эта идея такой абсурдной, такой глупой и безнадежной, но самой последней, которая у него есть, и оттого Финн полностью в нее, целуя Ноа так отчаянно и глубоко, как только может. Он все еще чувствует ладони Шнаппа на своей груди, чувствует его пальцы на своей метке, чувствует весь спектр красочных эмоций через собственное сердце, но не чувствует ответа. Ноа отстраняет от себя одним легким движением и смотрит на Финна в непонимании и в глубочайшей растерянности. Милли смотрит с похожим выражением, и Вулфард словно сгорает пуще прежнего.
– Финн, что за дела? Если это шутка, то… - Ноа говорит, а Вулфард будто и не слышит, потому что этого не может быть, так не бывает. Пожалуйста, нет.
Он тянет Шнаппа на себя вновь, пробует все по новой, целуя его опять, прижимая к себе сильнее, чтобы не вырвался так легко, как в первый раз, но тот этого и не делает, замерев в чужих объятиях и едва делая вдох. И Милли смотрит на это в растерянности, не зная, что же предпринять.
Хочется кричать, надрывно со всей той болью, что глубоко под кожей. Хочется прижать Ноа к себе и умолять его, чтобы спас, чтобы вытащил, но Финн уже отстраняет его и смотрит так печально, что у Шнаппа сердце сжимается. Возможно, стоило ответить, но Финн застал его врасплох, озадачил абсолютно, почти всех слов лишил.
– Извини, просто неудачный эксперимент, – Вулфард усмехается горько, и ладонь прикладывает к собственной метке, уже начинающей гореть снова, с еще большей силой.
Он знает, что Ноа Шнапп его соулмейт, что он его самое родное и близкое, чувствует его вибрацией в костях, кипятком по венам и незажженной меткой. И теперь понимает, почему все именно так, как оно есть; с болью дикой, волнами идущей от отметины завитушкой прямо в сердце – Ноа не чувствует связи, не влюблен в свою родственную душу с головой. Возможно, даже не думал о таком.
– В смысле, эксперимент? – Финн спешит сбежать прочь от друзей, не оборачиваясь ни на крик Милли в спину, ни на растерянный взгляд Ноа вслед. Возможно, сделал сейчас только хуже, но Финну наплевать.
Так больно в груди, что нечем дышать, что перед глазами темнеет, и ноги подкашиваются, а в голове голос матери: “Милый, может, он не твоя родственная душа? Может, ты просто влюбился и хочешь, чтобы он ею стал?”
– Я не знаю, не знаю… Знаю только, что он и никто больше, – шепотом тихим, едва слышным себе самому, чем кому-то еще, кто может оказаться поблизости. Тем более матери, которой рядом нет.
Но ведь не объяснить, не доказать ни ей, ни кому-либо. Просто сгорать дальше, пока не изменится, пока не спасет из этого ада, где ты вроде бы дотянулся до желаемого, но не хватает пары сантиметров. Не хватило совсем немного, чтобы у Финна метка не начала болеть, гнить болью – не хватило любви Ноа.
Вулфард касается метки, жмет на нее пальцами и делает больно намеренно, словно стараясь выдавить ее прочь, содрать ногтями, как привык делать, когда особенно печет. Он расковыривает почти зажившие ранки и вновь до крови, прикрывая глаза и вспоминая украденные поцелуи у своего соулмейта. Приятные и такие правильные, такие волшебные и охлаждающие, влюбляющие сильнее. Финн скулит сквозь зубы и хочет больше, хочет, чтобы Ноа ответил на поцелуй, чтобы обнял в ответ, чтобы тоже почувствовал. Он пальцами размазывает капли крови под футболкой и не замечает, как завитушка мигает бледным лиловым цветом. Мигает на долю секунды, словно и не было. Как и не замечает стоящего за углом Ноа, который и не прячется вовсе, просто стоит и смотрит на сидящего на ступенях своего трейлера Финна, такого внезапно разбитого, какого видеть совсем непривычно.
– Может, ты объяснишь, что произошло? – Шнапп присаживается рядом и внезапно он так близко, что кажется возможным вновь дышать, вновь улыбаться бесконечно и прижимать к себе, утыкаясь носом в волосы, в самую макушку. Не потерял окончательно, еще нет.
И внезапно хочется рассказать все как есть, коснуться отметины на лопатке невзначай и просто сплести пальцы с чужими, которые меньше на полфаланги. Но Финн смотрит на Ноа, на этот легкий румянец на его щеках, который, без сомнений, вызвал он сам своими поцелуями, на искусанные губы, растянутые в неловкой усмешке, и качает головой. Ноа не любит его, не чувствует связи, так не будет же он, Финн, умолять его полюбить. Куда еще хуже?
– Прости, просто неудачно пошутил, что ли… Этого больше не повторится, глупо вышло, – говорит и больно, почти до удушья.
– Ну, по крайней мере, это не было так ужасно, как об этом отзывалась Милли, – Шнапп смеется, и Финну тоже хочется, он даже растягивает губы в улыбке и позволяет себе легонько прислониться плечом к плечу парня, чтобы облегчить чуть-чуть боль, чтобы почувствовать тот легкий отголосок связи, которая между ними натянута, но так сомнительно, узлами лишь с его стороны.
Вновь поднимая взгляд на Ноа, так непреодолимо сильно хочется прошептать: “ты мой”, но нельзя, можно только ждать и болеть, гореть в болезненных волнах от метки, которая сейчас словно дала передохнуть. И Финн послушно будет ждать, продолжать невзначай касаться Ноа и небрежно шуточно флиртовать с ним за пределами съемочной площадки. Он знает, что будет делать все это, потому что иначе не получится, потому что требует сердце. Требует метка, вновь мигнувшая слабым лиловым под футболкой. Вновь лишь на долю секунду, почти в тот же самый момент, когда соприкоснулись коленями.
