брось

В комнате общежития сквозит, окно приоткрыто, впускает влажную прохладу с улицы. Дождь закончился недавно, внутри пахнет им сильно, мешается с запахом мокрой коры деревьев, буйной листвы. И сигарет. Под потолком стелется завесой серый дым, в тон погоде за окном и большому колючему свитеру. Пепел пачкает постель, белесыми мазками остаётся на коже — тянуться к пепельнице неудобно. На бесцветном полотне неба застыло чёрное кружево ветвей, ветра нет совсем. Пятнами сажи кажутся беззвучные птицы, спутанные в кронах. Чёрно-белое немое кино. Навевается слабая тоска. Ойкава Тоору моментально вписывается в мрачную эстетику, когда заходит. Уставший и пустой, тусклый, аура вокруг него — «подтолкни-меня-до-окна-пожалуйста». Помехи на экране старого телевизора. Белый шум. Вслух не здоровается, только неопределённое движение рукой. Садится на холодный пол, опираясь спиной на кровать, закидывает назад тяжёлую голову. Главная роль его — королева драмы. Не клише, уже классика. Молчит. Слов не надо. Куроо лениво поднимается, выкидывает в форточку дотлевший окурок. Смотрит на Ойкаву сначала в отражении, потом поворачивает голову. Тот продолжает сидеть с закрытыми глазами. В таком состоянии — ничего нового. Разве что в этот раз всё кажется немного запущенней, чем обычно. С тёмной одеждой контрастирует бледная кожа, с каждым мгновением Ойкава чувствует чужой взгляд под ней всё глубже, глубже, оставляет следы. Куроо слишком проницательный. — И что в этот раз? — спрашивает он на грани между сочувствием и усмешкой. Ох. В этот раз много чего, долго перечислять, устанешь. Вместо рассказов — вместительный ответ: — Жизнь, — предельно честно, со смешком. На финишной перед срывом. Неустойчивость как состояние двадцать четыре на семь. Куроо хмыкает: — Тяжёлый случай, однако. Гипнотизирует. Через пару секунд и преодолённых метров комнаты тень накрывает вытянутые худые ноги, Ойкаве кажется, что он может почувствовать её физически. Фантомы. Уже не боли — касаний. Куроо наклоняется, берёт за запястье, тянет. Брось, не поднимай меня. Рукав спускается до острого локтя, на предплечье — тонкие нити, раны, раны. Взгляд в сторону, лишь бы не в глаза. А это заживёт. Почти зажило. — Замёрзнешь на полу. — Какая забота. Услужливо не сопротивляется — только на словах. Ложится безвольно, Куроо укладывает, всё ещё напряжённый, смотрит туманно сквозь. Одновременно здесь и где-то совсем далеко. Другая вселенная. Сюрреализм. Граничит с серой реальностью по невидимой линии, пересекать её обратно не спешит. Образы, образы. Я буду продолжать говорить ими, а ты пока согревай, танцуй огнём на голых костях. Куроо опасно нависает сверху — вытягивает медленно его сознание на поверхность. В переплёте пальцы рук, уже не врозь, не хотел, но позволяет принять. Себя. — Развей меня как дым сигарет, — едва слышная просьба, — больше желать нечего, я падаю только ниже, ниже. Почти напевает, голос хриплый. Улыбается немного, в никуда, никому. Может, помочь по-другому? Вопрос риторический, для обоих. Ойкава пальцы Куроо крепче сжимает в своей ладони, янтарный в его глазах — единственный цвет сейчас вокруг. Свет маяка, рассекает мутно серую завесу, ни одной чёткой линии силуэтов. Постарайся не разбиться о скалы. Ближе, ближе. Кожа к коже, душа к душе, пока одни, и падения совсем не нужны, правда? Удерживайся на краю, цепляйся за край моей футболки, если потребуется. Ойкава сжимает ткань на спине Куроо, дышит рвано. Почти задыхается — когда Куроо решает помочь по-своему. Касаниями по телу, поцелуями по скулам, цепочкой до губ. За секунду до. Просто позволь себе расслабиться. Куроо целует глубоко и нежно, неторопливо и аккуратно. Ощущения — калейдоскоп. Возвращаются цвета, теряется в узорах. Янтарный — самый яркий по умолчанию. — Будь рядом, ладно? — на выдохе. Сейчас, со мной. Куроо усмехается, обнимает. По-прежнему сквозит, но им уже не холодно. Куроо закрывает глаза, прижимает Ойкаву к себе. Не ищет причин такой ласки к нему. Просто говорит: — Буду.