как снег

Снега за ночь выпадает так много, что улица кажется узкой, тесной и очень мягкой. Во все эти сугробы, круглые, мультяшные, хочется нырнуть с разбега, и спрятаться. Там, внутри, наверное, тихо-тихо. Это, конечно, обманчивое впечатление, на самом деле, всё совершенно не так. Как и Юнги, снег – холодный и хрупкий, и под слоем кажущейся мягкости кроются всё те же припаркованные автомобили, дорожные знаки и банальный асфальт (слишком острые коленки и локти, скверный характер, злые слова и привычка всё приправлять хотя бы капелькой яда). Нырнёшь – и расшибёшься. Единственное, что в них общего – внутренняя тишина, огромная, как целый погибший недавно мир. Идеальная тишина, не живая, не мёртвая – просто ватная и белая. Юнги не так, чтобы часто даёт себе волю думать, потому что размышления его, тут же запутываясь, как дешёвые наушники в кармане, в рекордные сроки подводят к черте, сразу за которой – ничего хорошего. Потому что одно дело – признаваться во всяком нутряном через треки, орать до ссадин в глотке, злиться и позволять себе эмоции в строго определённом ритмическом рисунке; и совсем другое – жить со всем этим дерьмом здесь и сейчас, в осточертевшей реальности. Без метафор и лирики, без продуманных фраз и тщательно подобранных битов боль становится скучной и очень утомительной. Поэтому Юнги не разрешает себе думать слишком часто. Забивает себя разговорами, музыкой, книгами, статьями с википедии на рандомную тематику, фильмами и сериалами… чем угодно, лишь бы оставаться собой и в себе. Точнее – именно этого не допускать. Снега за ночь выпадает так много, что мир становится сказочным и прекрасным, словно в нём вовсе нет ничего скверного, и смерти нет, и боли тоже, и этого проклятого одиночества. Юнги надевает на себя чуть ли не половину содержимого гардероба, но забывает перчатки, и выходит на снежную яркую улицу. Вокруг на удивление нет людей, и снежная тишь зовёт тишину внутри Юнги поиграть, словно они обе – двое ласковых щенят. Юнги разрешает, позволяет тишине разлиться и внутри, и снаружи, и просто медленно бредёт, засунув руки в карманы, а сигарету зажав губами, и дымит себе вот так вот. Дым ещё долго остаётся в холодном воздухе, неподвижный, словно нарисованный. У Юнги отличная красная шапка с отворотом и чёрным маленьким помпоном. Тишина расползается вокруг и крепнет, постепенно окружая Юнги непробиваемой снежной стеной. Снег не тронут и чист, Юнги осторожно ступает на ровную мягкую поверхность, и она забавно скрипит под сапогами. Сделав около десяти шагов, Юнги, в своей любимой шапке, в огромной куртке цвета хаки, в не к месту драных джинсах, садится прямо в снег, в кристально чистый белейший снег, разводит прямые ноги, как кукла в витрине большого магазина, и принимается смотреть в небо. Яркое, тоже совершенно белое, такое, что глаза начинают невольно слезиться, бескрайнее ровное небо. Юнги сидит так долго-долго, и начинает замерзать, когда зимний воздух пробирается под куртку, свитшот, футболку и майку, и осторожно, но ощутимо лижет самую кожу, бледную кожу тощего живота и немного впалой груди. Потом холод пробует и спину, а о голых острых коленках и говорить нечего, как и о покрасневших, ставших непослушными, пальцах. Но шевелиться совсем не хочется, и Юнги продолжает сидеть, растворяясь в белизне и сокрушительной тишине. Вокруг ни звука, никакой информации извне, а мыслей в голове нет, ни единой. Это дорогого стоит, и ужасно хочется это ощущение продлить. Ещё, хочется курить, и Юнги кое-как прикуривает, взяв последнюю сигарету из пачки, и снова замирает, и дым, густой и молочный, окружает его голову облаком, скафандром, нимбом. Юнги так давно любит Намджуна, что это почти стало привычным, почти стало родным. Иногда даже Юнги кажется, что эта самая любовь – неотъемлемая его часть, часть его тела и его души одновременно. Если у него, конечно, есть душа. Юнги так давно и так огромно любит Намджуна, что уже не боится, совсем, ни капельки. Ни самой любви этой, ни себя в ней, ни даже того, когда Намджун рядом. Любовь в его сердце огромна и слепа, она та, что о всепрощении, приятии и глупой какой-то, наивной поддержке. Юнги прощает Намджуну всё, даже то, что до сих пор, за все эти годы, у него не появилось и крохотной надежды на шанс. Юнги прощает Намджуну абсолютно всё. Кроме любви в Юнги нет ничего хорошего, ничегошеньки хорошего, и это осознание – та самая грань, за которой всё очень плохо, за которой очень больно, за которой от себя самого начинает тошнить. Но эта любовь есть, и Юнги лелеет её, молча и недвижимо лелеет её в глубине своего маленького сердца, и, если честно, очень ею гордится. Юнги сидит, не двигаясь, и пепел от сигареты рассыпался по куртке, и давно затухший у фильтра окурок прилип к нижней губе, и дымный нимб рассеялся, не оставив после себя и нотки терпкого запаха. Юнги страшно замерзает и его начинает клонить в сон, в настоящий, глубокий сон. Быть может, он простудится, быть может, он останется прямо здесь, и его занесёт снегом, его всего занесёт снегом, и он сам станет тишиной. Тишиной и любовью. Юнги толком не понимает, как оказывается дома поздно вечером, заледеневший, едва соображающий, и вся кожа, тонкая полупрозрачная кожица его болит от комнатного тепла. Кто-то говорит с ним, очень тихо и ласково, но он не понимает слов, словно всю жизнь говорил только на эльфийском, словно не знает земных языков. Кто-то говорит с ним, и Юнги, кажется, отогревается в душе, сидя прямо на полу. В целом, ему всё равно очень хорошо, потому что он почти что стал тишиной. Тишиной и любовью. Тишиной и любовью. Не дурным, не скверным, ничем плохим. Только тем, чем хотел бы быть. Когда Юнги спит, Намджун знает, что снится ему, вне зависимости от того, бодрствует он сам, или нет. Вот и сейчас, едва отогревшийся, тихий-тихий Юнги, какой-то отчаянно крошечный, хрупкий, белый-белый, но чем-то изумительно наполненный внутри, спит, и его короткие каштановые ресницы мелко подрагивают. Потому что Юнги смотрит на Намджуна, и Намджун там, в его сне, опять делает какие-нибудь смешные глупости. Намджун всегда делает смешные глупости. Например, сейчас. Например, сейчас, когда он никак не может заставить себя встать и пойти восвояси, оставить спящего наедине со своим сном, потому что, ей-богу, сновидения, это слишком интимно, слишком лично, чтобы подсматривать. Но Намджун, бессильный перед самим собой, сидит и смотрит, смотрит на спящего, и его рыжеватые волосы растрёпаны по подушке, в немного нелепом подобии нимба. И его всегда удивительно тёплые, удивительно мягкие, розовые-розовые губы едва заметно растянуты в лёгкой улыбке, словно ему просто спокойно, словно он смотрит на кого-то, в ком его счастье, настоящее такое, не придуманное счастье. Намджун от чего-то тянет руку и осторожно касается белого тёплого лба кончиками пальцев. Он знает, что снится Юнги, знает, что снится Юнги каждую ночь, всегда и неизменно, уже несколько лет подряд, и что это на него Юнги смотрит и вот так улыбается, словно прощает всё на свете. Намджун отчаянно хочет, чтобы ему простили. Просто простили, всё и сразу, не ругая, не расспрашивая, не уточняя деталей и причин. - Прости меня, - говорит Намджун тихим голосом, и это не поверхностное, не потому, что должен, а глубинное, на уровне начала времён, на уровне чего-то такого человеческого, людского, для чего так и не придумали слов. Наверное, это первый снег так влияет, вставшая вокруг от него тишина. - Прости меня, Юнги? – снова просит он, и наклоняется, осторожно прижимаясь лбом к мягким розовым губам. Юнги мелко вздрагивает, просыпаясь, но продолжает молчать, и тишина вокруг этих двоих густеет, сворачивается кольцами огромной змеи, и в тихом выдохе Намджун слышит, что Юнги продолжает улыбаться, сонно и немного смущённо. - Я люблю тебя, - потом говорит Юнги, поднимает тощие свои, ломкие руки, и обнимает беспокойного внутри, такого шумного Намджуна. – Я так люблю тебя. И вот да, случается и такое. Иногда тебя кто-то любит так, что ты просто не можешь не полюбить в ответ. Не игрушечно, не временно, а совершенно по-настоящему, так, словно любишь уже давным-давно. И Намджун, большой и шумный, беспокойный и тёплый, дурковатый и очень добрый Намджун, тоже любит, теперь любит. Он осторожно поднимает голову, и целует в губы, когда у обоих перехватывает дыхание. И тогда тишина внутри Юнги путается с сонмом звуков внутри Намджуна, и что-то в каждом из них становится чуть более нормальным. Правильным. Живым. А снег всё падает и падает, укрывая толстым одеялом мир, город, крохотную комнату, где двое влюблённых. OWARI