Мечтаю о тебе / dreaming of you

Примечание автора: хэштэг — пожалуйста, читайте предупреждения прежде, чем вы все погрузитесь в это, хочу, чтобы вы были осмотрительны <3 хаха, ага, в любом случае, все остальные пишут миленькое маленькое тематическое зимнее дерьмо на рождество, но я? я? у меня какая-то ебучая порнуха с тентаклями, потому что вот такого рода я личность: P (фалалалала лалала) ((также сообщаю вам, что калачи — по существу единственная вещь в моей очень маленькой части мира, на которую???? я не надеялась, но тут, в Ютландии, небольшое разнообразие выпечки… мясная в основном похожа на сосиски в тесте и фруктовая наподобие маленьких тартов. тем больше вам известно: p)) ------------------------------ Сцена нечёткая, но выглядит примерно так: Юнги прислоняется к стене, запястья удерживаются над его головой кандалами, которые царапают его кожу всякий раз, когда он дрожит так сильно. Его ноги выставлены на полу впереди него, полностью обвитые кольцами щупалец — тонкие обхватывают его лодыжки и скользят вверх к коленям, медленно раздвигая его бёдра, а он пытается освободиться. Однако это не играет особого значения: щупальца слишком сильные (слишком решительные), и всё, в чём преуспевает Юнги, — это смещение бёдер и столкновение плеч со стеной. Его дыхание выходит неконтролируемым, судорожным и пронзительным, когда он пинается и извивается, становясь всё более отчаянным, когда он приходит к осознанию того, что борьба не даёт абсолютно ничего. Щупальца просто сжимают его крепче и крепче, спиралью вьются выше и выше по его миленьким маленьким ногам, пока на мягкой коже его бёдер не остаются отпечатки от надавливания. Юнги вгрызается в свою нижнюю губу, когда его голова запрокидывается. Единственное, что между ним и щупальцами — это тонкий материал его нижнего белья. Он скулит. Это звучит так жалко, так деликатно и незначительно по сравнению с тем, как он обычно звучит — уверенно и сипло, возможно, территориально на грани со скрипучестью, всякий раз когда он становится особенно глуповатым. Но он никогда не издавал таких звуков. Тентакли скользят над его нижним бельём, над мягким контуром его члена, а Юнги звучит так, будто его душат. Он пинается и ёрзает бёдрами ещё один раз, сглатывает парочку матерных слов (он всегда был настолько креативным, таким смешным в такого рода вещах…), когда кандалы вгрызаются в его запястья столь жёстко, тонкая полоска крови начинает прокладывать путь к его предплечью. — Блядь, — говорит Юнги… или что-то в этом роде. Щупальца (откуда они появились?) потираются об него, отчего на ткани, обтягивающей его член, и плотном эластичном поясе становится влажно, когда он шевелится. Не требуется много времени, пока ткань полностью пропитается жидкостью щупалец, а пальцы на ногах Юнги подожмутся, а его грязные, необрезанные ногти на щупальцах скребут по длине одного из них. Тем не менее, похоже, что это не заставляет отростки сделать какую-либо паузу. Юнги давится своей собственной мокротой, когда штуке наконец удаётся проскользнуть под пояс его нижнего белья. Одно щупальце, толстое, мокрое и холодное, скользит над его сладким маленьким членом, взяв тот в кольцо такой крепкой хваткой, что Юнги не может не задохнуться, и встряхнуться, даже когда его грудь содрогается от чего-то похожего на рыдания… Его нижнее бельё исчезло в мгновение вспышки — возможно, соскользнуло по его ногам, или разорвалось в клочья, или что-то ещё — и тогда осталась только кожа Юнги: кожа и щупальца, которые сжимают его член, пока он не станет твёрдым, сочась предэкулятом, а головка, вся такая розовая и милая, не выглянет из-под крайней плоти. Бёдра Юнги вздрагивают и изворачиваются, и он тщетно стенает, когда эта штука ещё больше раздвигает его ноги, согнув колени, чтобы они чуть ли не тёрлись о грудь. Пряди чёлки приклеились к его лбу, липкому от пота. И его молочно-белые бёдра (Юнги не носил шорты на улице, по крайней мере, на протяжении трёх лет) выставлены на показ вместе с дерзкими изгибами его задницы. Щупальца в полной мере пользуются своим преимуществом: скользят по бёдрам Юнги и по узкой полоске кожи там, где заканчивается нога и начинаются бёдра, где он так чувствителен, к чему он так сильно любит прикосновения. И другое сползает, поднимаясь с пола, чтобы обернуться вокруг его яичек, в большей степени сжимая немного сильнее, чем принося исключительно комфорт, что заставляет Юнги резко втягивать воздух и вздрагивать с едва сдержанным всхлипыванием, прежде чем оно опустится и надавит скользким, тупым кончиком на его дырку. И на этот раз… на этот раз Юнги взвизгивает тем драгоценным образом, на который способен: так, как по обыкновению происходит в сопровождении улыбок, которые показывают его дёсны, а не с орошающими рыданиями и кровью, окрашивающей его руки; медленно стекающей струйкой к его волосам. Щупальце влажное, скользкое, тупым кончиком толкается в него быстро и жёстко, и неумолимо… Голова Юнги возвращается к стене с резким глухим стуком, адамово яблоко выпирает из его горла, подпрыгивая, когда он сглатывает в преддверие крика. Одно щупальце трахает его так сильно, что тело Юнги врезается назад с силой, а его плечи трутся о стену, пока другое сжимает его член, и ещё одно ласкает бёдра и маленькие пчёлки роем трепещут в его животе. Оно сжимается сильнее вокруг него, удерживая Юнги в абсолютно неподвижном состоянии даже притом, что тот борется. Его запястья уже ободраны до живого, но он калечит себя только больше, поскольку сражается с его хваткой, и это… Вот тут всё начинает полностью выходить из-под контроля. Щупальца, погребённые внутри Юнги, трахают его так жёстко, так медленно, что Юнги не может удержаться от слёз, вытекающих из его глаз, не может не плакать и кричать, когда они погружаются в него, хныкать, когда те выскальзывают из него, его чересчур тугого ануса, прилипающего к гладкой-гладкой поверхности мяса. Темп, который оно устанавливает, медленный, но движения глубокие и основательные, и Юнги плачет так сильно, что слюни текут по его подбородку, и всё его лицо алеет тем же оттенком красного, что и у крови, медленно впитывающейся в волосы, его рот разомкнут, придавая лицу уродливый, открытый хмурый вид — то, что случается только тогда, когда Юнги столь сильно болезненно унижен. И что-то сдвигается и брыкается, когда челюсть Юнги начинает ослабевая падать, а его голова падает назад, всё его тело начинает безвольно биться в конвульсиях, когда его трахают по-зверски жестоко, и глаза закатываются в его голову. Что-то отчаянно скребёт когтями изнутри его живота, неистовое и праздное, и у него нет абсолютно никакого контроля… — Чимин? Чимин тут же с судорожными подёргиваниями просыпается, протягивая руку в темноте, пока его пальцы не погружаются во что-то, единственный звук, отражающийся эхом в его ушах — грохот от его собственного дыхания и безумного пум-пум-пум его пульса… — Воу, воу, хей, — Чимину требуется чудовищно много времени, чтобы установить местонахождение знакомого голоса сквозь чистый ужас и дезориентацию, что зарылись, врезаясь в глубокую впадину его мозга. — Юнги, — задыхается Чимин. Тонкий материал простыней прилипает к его коже, пуховое одеяло уже свалилось на пол с кровати. — Да, — говорит Юнги. Чимин не может разглядеть его лицо в темноте, лунный свет не проникает в их спальню из-за плотно зашторенных окон. Чимин, ощущая расстояние каким-то странным образом, понимает, что его дыхание такое тяжёлое, что грудная клетка дрожит, а пальцы скручиваются на куртке Юнги. — Это я, всё в порядке, эй. Чимин не может разглядеть выражение Юнги, но он может почувствовать его руку в своих волосах, услышать, как его тон становится всецело глубоким и нежным. Это является такой редкостью — то, когда Чимину в кои-то веки удаётся услышать звучание его голоса в подобном ключе. Юнги пробегается руками по его волосам — это почти похоже на то, как тот привык обращаться с их кошкой или случайно встреченным ребёнком, с которым сталкивается, но мягче. Добрее. Составляющая его тона, мягкость в его ладонях на коже Чимина, слабое дребезжание ветра об их окно, нежные лучи лунного света, заглядывающие сквозь занавески, — это кажется почти сюрреалистичным. — Я… — одним длинным рывком из лёгких Чимина выбивается воздух, его руки оборачиваются вокруг плеч Юнги без какой-либо осознанной мысли со своей стороны. Он чувствует, как грудная клетка Юнги расширяется и сжимается под ним, знакомую ширину его плеч, запах его шампуня. — Кошмар? — спрашивает Юнги. Чимин онемело понимает, что он ещё не закончил своё предложение. — Я… — пытается он снова. Чимин чувствует, как его губы высыхают, капельки пота стекают по затылку, простыни стесняют его лодыжки, когда он вспоминает, как Юнги был сломлен, кровоточил, его тело сотрясается от рыданий… — Хей, — говорит Юнги. Тот не понимает, что дрожит, пока Юнги не произносит это. Его пальцы мягко скользят по скользким от пота волосам Чимина. — Всё нормально. Это не было реально. Чимин зарывается носом в шею парня. Это не было реально, но смотреть, как Юнги получает травмы в таком контексте — чувствовалось таким реальным. Это заставляет его желудок скрутиться, а горло — закрыться от слёз. — Я знаю, — говорит он. Но если быть честным, он не может не воспроизводить в своём сознании момент, когда Юнги становился безвольным снова и снова, затылок ударялся о каменную стену, а его руки становились абсолютно вялыми в своих кандалах, щупальца разветвлялись по всей его нежной коже, и всё настолько расхерачивая… — Что это было…? — Юнги сдвигается, согнув одну полностью одетую ногу над Чиминовой. Последний ощупывается в темноте, осознавая, что на том до сих пор галстук, куртка, пуговицы рубашки всё ещё на месте. Единственная недостающая часть ансамбля — его ботинки, которые он, вероятно, снял в дверном проёме (он был хорош в этом, в отличие от Чимина), — и это означает, что он слышал, как тот издавал звуки, бормотал или кричал во сне, и немедленно подошёл, чтобы разбудить Чимина, чтобы утешить его. Чимин чувствует, как нечто густое и отдающее паникой поднимается в его горле, потому что Юнги просто любит его, не зная… Но он выяснит, когда зацепится лодыжкой за голени Чимина, вытянув своё бедро вдоль Чиминового. Он останавливается с тихой запинкой в дыхании и незначительным бормотанием: «Ох», — когда чувствует, что эрекция Чимина смещается вверх к мошонке собственного паха. Чимин ни с того, ни с сего чувствует ошеломляющее желание заплакать. — Прости, — говорит он. Он шевелится, отползая прочь, чтобы Юнги схватил его за бёдра и притянул ближе, цокая языком и бормоча тарабарщину из сладких пустяков. Чимин изумляется, в общих чертах, а что если он на самом ли деле звучит таким нервничающим, что оправдывает такое поведение, но… в следующий момент он открывает рот, запинаясь произносит:  — Я… Он о щупальцах, — и вроде как понимает. Его голос дрожит, и Чимин не может не думать о том, как Юнги содрогался, боролся с трудностями и стонал, не может не воспроизводить в голове образ: кровь Юнги, что скользит вниз по его рукам снова и снова, и Чимин не знает, это возбуждение, или ужас, или что-то совершенно иное, и… — Эй, — говорит Юнги. Его ладонь лежит на пояснице Чимина, потирая, выписывая маленькие плотные круги, прежде чем перейти к изгибу Чиминового бедра. — Всё в порядке, — говорит он. — Всё нормально. В горле Чимина поднимается отчаянный, панический звук. Ему требуется длительный момент времени, чтобы обозначить звук, как один из тех, связанных с позором. Другая рука Юнги находится в волосах парня, убирая пряди чёлки за уши, а Чимин… Чимин не знает, почему он не может с этим справиться, почему его сердце стучит о его грудную клетку, и его дыхание выходит частым и затруднённым, почему он не может прекратить потеть… — Это просто, — задыхается Чимин. Он поворачивает голову слегка мокрую от пота на бок к подушке. — Это чувствовалось так реально, я просто… — его голос ломается. — И ты… и ты был… кровоточил, и я не мог… — это не должно так расстраивать; Чимин всё время думает о таких вещах, совершенно добровольно. Это не должно быть таким огорчающим, когда это происходит во сне. Но, несмотря ни на что, Чимин впутывает пальцы в куртку Юнги, и прижимается своим членом вплотную к его бёдрам, и вздыхает лишь, когда срывается на всхлип… — Я не мог остановить это. Юнги выписывает круги на его бедре: — Всё в порядке, — его голос звучит таким хриплым от усталости, лишь немного нерешительным, как будто он не совсем понимает, что должен делать, что говорить, и ещё раз Чимин чувствует желание извиниться. — Прости, — говорит он. Это то, о чём он думает — ну, не часто, но время от времени — поэтому он должен справиться с этим. Он не должен трястись или ему не должно быть тяжело, определённо не должно быть ни того, ни другого. — Нет, всё в порядке, — говорит Юнги. Его дыхание оставляет лёгкий влажный след на щеке Чимина, когда он скользит пальцами под его подбородок и тянет тот, чтобы парень повернулся своим лицом к его. — Не извиняйся, — говорит он, прижимаясь губами, потрескавшимися и сухими, к Чиминовым. — Конечно, это страшнее, если ты не можешь контролировать это. Он выдыхает эти слова в Чиминов рот мягко и сладко, с оттенком того мрачного акцента, который всегда пробивается, когда он устал, чувствует себя комфортно, особенно назойлив. Иногда когда он пьян. Чимин всегда полагал, что это из-за того, что тот говорил по-корейски с семьей дома — одна из тех мелочей, которые Чимин так любит в нём, — и воспоминания о том, как Юнги висит там, безвольный и маленький, — всё, что заставляет его Юнги развеяться по ветру в пользу него, испытывающего страдания, а Чимин… Юнги скользит рукой по бедру Чимина, осторожно прижимаясь раскрытой ладонью к его члену: — Это нормально? Дыхание Чимина всё ещё поднимается в горле преобразуясь в тревожную незначительную одышку, парень не знает: от возбуждения ли это, или от паники, или… или от чего-то ещё. Но он запинаясь произносит, прежде чем даже задумывается: — Да, конечно. И… тогда Юнги прикасается к нему, потираясь об него под тонким слоем нижнего белья, бормоча нечленораздельное в ухо парня. Он зачёсывает волосы Чимина за уши, будто это всё, чего он когда-либо хотел: — Всё в порядке, детка. И Чимин просто… что-то внутри него скрипит и трескается, когда он слышит это. Юнги едва ли называет его деткой… и с толчком в его сторону, Чимину приходит на ум, что тот всё ещё полностью одет, на часах через его плечо горит 4:37 утра, Юнги, вероятно, только что вернулся домой, после того как оставался на работе на протяжении всей ночи, а теперь Чимин делает это… — Прости меня, — хнычет Чимин. Это звучит тихо и жалко, и он не может полностью справиться с тем, как его грудь начинает содрогаться от начавшихся всхлипываний. — Всё в порядке, детка, шшш, — и Юнги звучит так устало (Чимину известно, что тому нужен его сон, у него не было очень уж много времени с тех пор, как тот получил повышение), но он продолжает ласкать Чимина через нижнее белье, проходясь вдоль головки его члена большим пальцем. — Мне жаль, что это было страшно. Дело не в том, что Юнги — холодный человек, это далеко не так на самом деле. Юнги — один из самых по-настоящему добрых и заботливых людей, которых когда-либо встречал Чимин, весь такой мягкий и сентиментальный внутри, независимо от того, насколько суровым он прикидывается, это просто… Чимин не привык к нему, не притворяющемуся. — Всё нормально, — говорит Юнги. Его голос сквозит сонливостью, и Чимина трясёт от паники, и вины, и того, как тревожно было наблюдать за Юнги, становящимся безвольным и безжизненным, и не иметь возможности ничего с этим поделать. Это расстраивало. Пугало. Вот почему это удивляет Чимина, когда Юнги скользит пальцами под пояс его боксеров и бормочет: — Расскажи мне об этом. Чимин деревенеет: — Что? — спрашивает он. Он всегда… он всегда был таким открытым, насколько мог с Юнги, особенно после того, как они поженились. Но есть в этом что-то такое… грубое — недостаточно сильное для этого слова. Непристойное. Чимину кажется это непристойным — рассказывать об этом Юнги. — Расскажи мне, — говорит Юнги. Его пальцы скользят по его члену, запястье находится в капкане между поясом нижнего белья и самой кожей Чимина. И Юнги звучит устало, но не бессвязно, когда говорит, не колеблясь, прежде чем пробежаться большим пальцем вниз по члену, прослеживая самую выступающую вену, будто это привычное для него дело. — Всё хорошо — говорит он. Чимин задыхается. Он не знает, из-за того, насколько чертовски спокойным звучит парень, или того, как он прикасается к нему, но… — Я не против, всё нормально. А позже — утром, в течение нескольких часов свободного времени того субботнего утра, когда Юнги проснётся — Чимин сознает, что тот делает. Он выяснит, почему парень решил сделать это таким образом, каким сделал, даже будучи страдающим от недосыпа, таким, каким он, вероятно, и является. Но в тот момент, когда всё, как чувствует себя Чимин, — виноватым и паникующим, а возбуждение закручивается в его животе, когда Юнги лениво вырисовывает маленькие круги над чувствительной точкой прямо под головкой Чиминового члена, пока тот воображает, что рассказывает… рассказывает Юнги, о чём он думает. Иногда. — Расскажи мне, как ты мог бы это представить, Чимин. И когда тот начинает дрожать, Юнги обхватывает рукой его шею и целует так долго, и медленно, и всеобъемлюще, язык скользит по губам парня и линии его зубов. — Тебе не обязательно, — говорит Юнги. Его руки неподвижны, большой палец лежит вдоль щёлки на члене. — Но я бы хотел, чтобы ты это сделал. И Чимин… Чимин много времени назад сказал себе, что никогда не заставит Юнги слушать его разговоры об этом. Дело не в том, что он не чувствует себя плохо относительно этого; плохо от ощущения того дерьма, что творится в приватном разделе его собственного разума, но есть что-то, что кажется настолько ёбанутым в том, чтобы рассказывать Юнги о пиздеце, который Чимин воображает с его участием, что заставляет его член твердеть… Но Юнги в ожидании ответа открытым ртом прижимается к Чимину, покрывая его губы непродолжительными поцелуями, парень невыносимо сладок, и Чимин тает в его руках. — Я не… — запинаясь произносит Чимин. Юнги оставляет его рот в покое, просто зависая над ним. Его дыхание, словно призрак, гуляет по губам и щекам Юнги. — Я никогда не задумываюсь о том, как ты сдаёшься… — и, блядь, блядь, сновидение вновь играет в сознании Чимина, и на мгновение всё, о чём он может думать, — тело Юнги, обессилено висящее в этих кандалах и… — и ты просто… Юнги, было похоже на то, что ты был мёртв, и… Голос Чимина обрывается с надломом. Юнги поднимает руку, чтобы отодвинуть пряди чёлки парня с его глаз: — Шш, детка, всё хорошо, — говорит Юнги. — Я в порядке, — он один раз пробегается по Чиминовому члену, зажатому в кулаке, скольжение выходит слегка суховатым, прежде чем он продолжает, бормоча парню в ухо, — расскажи мне, о чём тебе нравится думать, детка. Верни всё назад. Чимин заходится в протяжном скулеже. — Всё в порядке, — говорит Юнги. — Всё в порядке, я действительно не против. И Чимин был замужем за Юнги уже почти три года (их юбилей состоится в месяце, что после того, как пройдёт ещё один), он встречался с ним почти на протяжении десяти лет до этого. Он знает, как звучит Юнги, когда врёт, знает, как он звучит, когда говорит правду, как происходит сейчас. Чимин просто не всегда этому верит. Он сглатывает: — Я думаю… — начинает он. Рука Юнги остаётся полностью неподвижной, ожидая в тишине, когда Чимин начнёт говорить. — Я думаю о тебе… отбивающемся. Большим пальцем Юнги размазывает бусинку предэкулята по головке Чиминового члена: — Да, детка? — Да, — задыхается Чимин. — Я думаю о тебе… извивающимся и, ах, сражающимся. — Сражающимся с чем? — Щ… — ощущения не должны быть такими хорошими, когда Юнги только касается его, двигая кулаком вверх и вниз по члену, даже если он прокручивает кулаком у кончика и сжимает основание так, как любит Чимин. — Щупальцами. — Ах, — произносит Юнги. И когда Чимин, кажется, колеблется, его губы раскрываются, позволяя вырваться только лишь задушенному вздоху, Юнги подсказывает: — Продолжай говорить, Чимин. Расскажи мне, что тебе нравится. — Мне нравится, когда ты плачешь, — говорит тот. Юнги фыркает: — Тебе это нравится в любом случае. (Что… хорошо, на самом деле это необоснованное утверждение. Чимин вспоминает, когда Юнги плакал после того, как его наняли на его текущую работу, как тот вернулся домой с новостями и обнял Чимина за талию, положив лоб на его плечо. Он ожидал, что Юнги скажет что-то о том, как тот был счастлив после всех этих лет проверок, насколько он счастлив, оттого что наконец-то построил достойную карьеру в музыкальной индустрии. Но вместо этого Юнги просто пробормотал: «Я собираюсь обнародовать шесть чёртовых работ», — и задрожал от рыданий. И Чимин рассмеялся, вытер его слёзы, поцеловал его, может быть, немного сильнее, чем обычно, держа его слишком близко, скользнув рукой под рубашку Юнги просто слишком уж быстро. Он сказал Юнги, насколько тот красив, когда плакал. Юнги похлопал его по щеке и назвал извращенцем.) Чимин хихикает над воспоминаниями, над Юнги. Он легко справляется со всем… этим. Парень впервые делает рывок вперёд своими бёдрами в сторону Юнги, и впервые после того как Чимин проснулся в жаре, поте и беспорядке, он на самом деле чувствует себя… в норме. — Подожди, детка, — бормочет Юнги, приглаживая ладонью волосы Чимина, прежде чем вытащить другую из-под эластичного пояса нижнего белья. — Позволь мне достать для тебя смазку, погоди. Чимин с трудом дышит во влажную от его пота ткань подушек, хватаясь за простыни в отсутствие Юнги. Он перекатывается и обыскивает свой прикроватный столик. Чимин моргает, снова глядя на яркие красные светодиодные часы над плечом Юнги — 4:43 утра — и Чиминов желудок подхватывает от вины. — Уже поздно, — говорит он. Как долго Юнги бодрствует на данный момент? Чимин не мог вспомнить, во сколько тот ушёл на работу этим утром… — Нормас, — бросает Юнги. Он возвращается с мокрой рукой, тянет нижнее бельё Чимина вниз так далеко, насколько получается. Он прижимается поцелуем, который, должно быть, предназначался куда-то в область от щеки до глаза. Он, кажется, измученным. — Завтра суббота, мы будем спать. Всё в порядке. Со вздохом Чимин хватается за куртку Юнги. Его рука вновь скользит вокруг, обхватывая член, мокрая и тёплая, и… принимающая? Чимин не уверен. Но это приятно. — Продолжай, — подсказывает Юнги. И Чимин делает это: — Я обычно… — он кусает губы, когда большой палец щёлкает по отверстию, когда Юнги всей рукой тянется к голове Чимина, чтобы он мог царапать затылок парня обрезанными кончиками своих ногтей. — Думаю о. Я думаю о том, как они раздвигают твои ноги и… и касаются твоих бёдер. Юнги издаёт звук, который можно расценить как подтверждение или просто издевательство. Чимин усмехается. — У тебя прекрасные бёдра, — хихикает он. Единственные звуки в комнате: влажное хлюпанье кулака Юнги, лениво поглаживающего его член и мягкий звук собственного дыхания. — Милые. Юнги всегда был немного озадачен тем, насколько Чимину нравятся его бёдра — мягкие и тонкие, бледные и худые. В принципе, полная противоположность Чимину. И, может быть, есть небольшой элемент неловкости в том, что он становится немного зажатым, когда парень говорит ему, что его ноги хорошенькие, но… — Продолжай говорить, — произносит Юнги. — И не о моих чёртовых бёдрах. Чимин хихикает, наклоняясь вперёд, чтобы прижаться неряшливым поцелуем к открытому рту Юнги. Ничего серьёзного. Может быть, даже немного забавно. Чимин отрывается только через долгое время и выдыхает фразу: — Я думаю, как тебя трахают так сильно, что ты плачешь, — в рот Юнги. В течение долгого времени Чимин не совсем уверен относительно реакции Юнги на это. Какое-то мгновение проходит в тихом молчании, ритм, который он поддерживал на короткий миг сбивается, прежде чем Юнги наклоняется вперёд и целует его. Не страстно, не крепко и едва контролируемо — так, как у него выходит, когда Чимин делает что-то, что ему нравится (Чимин ненадолго заглядывает в прошлое, когда натягивал на свои ноги чулки до бедра, делал макияж глаз в коричневых и золотых тонах, позволял слову «оппа» соскользнуть со своих губ, находясь всего в нескольких сантиметрах от уха Юнги… потому что корейские почтительные обращения, по-видимому, всё ещё имеют достаточное значение для Юнги, предавая ему немного острых ощущений всякий раз, когда Чимин использует неправильные). Вместо этого всё происходит медленно, обстоятельно, в сопровождении резких поворотов запястья Юнги. Чимин немного откидывается назад от прилагаемой силы, и он… он не ожидал, что Юнги окажется заинтересованным в этом, вообще не удивится, когда тот достигнет цели и обнаружит его полностью обмякшим. Но на самом деле это не так важно. Важно то, что Юнги сидит здесь, целуя Чимина с такой охренительной привязанностью, гладя его волосы, передёргивает ему, и говорит: — Продолжай, Чимини, продолжай, пока не кончишь, — а Чимин… Он тает, словно масло, в руках Юнги. Чимин представляет, что Юнги прикован к стене, плача и незначительно хныча в протест, пытаясь вырваться на волю, отчего его ноги лишь разводятся в стороны, соски дёргаются, пока не становятся ярко-красными, мягкий член подталкивают, и тыкают, и играют с ним до тех пор, пока розовая, мокрая головка не выступает из-под его крайней плоти. Юнги стонет и извивается и… — О, так я тогда теку как шлюха от этого? Чимину едва ли удаётся сопротивляется желанию рассмеяться. Юнги не справляется так уж хорошо, и когда тот улыбается, он начинает хихикать в Чиминов загривок. — Нет, — вносит поправку Чимин. Он чувствует, как уголок его губ растягивается в улыбке. И, может быть, это темнота, поздний час, крадущееся чувство сюрреализма, что оседает на кончике Чиминового языка, или то, как Юнги наклоняется к нему и окружает его такими вниманием и теплотой, что заставляет парня чувствовать себя в… безопасности. Достаточной безопасности. — Тебе это не нравится. Ты не… не хочешь этого. Юнги издаёт звук в знак признательности. — Т-ты просто… всякий раз, когда я думаю об этом, ты просто не можешь ничего сделать. — Я кончаю? — спрашивает Юнги. Его голос тихий, сиплый. Чимин с силой зажмуривает глаза. — Иногда, — отвечает он. Иногда Юнги может кончать снова, и снова, и снова, щупальца вытрахивают из него оргазмы. К концу он будет бесхребетным от изнурения, и каждый раз, когда он кончает, это заставляет вены гореть изнутри, причиняет боль, и Юнги ничего не сможет с этим поделать. Но в других случаях всё это касается того, как трахают Юнги — щупальца обычно не появляются в фантазиях Чимина, но когда они всё же там: они заполняют Юнги изнутри, мажут по его бёдрами, по его мягкому маленькому члену… Юнги хмыкает, его голос разрезает воздух своим чётким и гладким звучанием, хотя Чимин, должно быть, сейчас болтает, едва осознавая тот факт, что вообще говорит. — А что насчёт моего рта, детка? И рот Юнги настолько прекрасен — с его великолепным маленьким луком купидона и прекрасным маленьким надутым видом. Чимин всегда считал, что тот выглядит так хорошо, когда его губы обёрнуты вокруг члена, но он ещё красивее, когда задыхается, слюни сползают по его подбородку, потому что его рот настолько мал, когда его затыкает жирное щупальце, трахающее его горло, пользующееся им, как пожелает… Оргазм Чимина поражает его без предупреждения. Или… возможно, есть какое-то предупреждение, потому что Юнги шевелится, устраиваясь в несколько иной позиции, надавливает своими потрескавшимися губами чуть ниже Чиминого уха и удостоверяется, что тот кончает на его руку, а не на себя. — Вот так, — говорит Юнги. Он причмокивает губами и долгое время ласкает парня, помогая тому справиться со своим оргазмом, воркующим голосом говоря Чимину усыпляющие сладкие мелочи. Слова Юнги выходят почти полностью приглушенными, когда Чимин цепляется за его плечи, мышцы расслабляются, даже притом что сам парень напряжён, притуплёнными краями зубов Юнги медленно вгрызается в его кожу. — Вот и всё, — бормочет Юнги. — Хорошо, Чимин, ты так хорошо справился. — Блядь… Юнги, — задыхается Чимин. Он хватает куртку Юнги, расчёсывает дрожащими пальцами свои волосы, когда успокаивается, воздух наполняет его лёгкие, пока он не чувствует, что может лопнуть от того, каким ошеломлённым он себя ощущает от переполняющих его эмоций… — Шш, — произносит Юнги. Его руки резко дёргаются, прежде чем он, кажется, понимает, что одна покрыта смазкой, а с другой капает сперма. Кажется, он останавливается на том, чтобы погрузиться глубже в матрац, в качестве плана действий, прежде чем пробормотать: — Ты так хорош, Чимин, всё в порядке, люблю тебя. Дыхание Чимина сбивается, срываясь с его губ. — Юнги, — говорит он. Перед тем как он бросится вперёд (на целых три дюйма), чтобы обнять парня, закинет одну руку ему на плечи и пошевелит другой под головой того, пока они оба так близко друг к другу, Чимин уверен, что Юнги может почувствовать трепет его сердцебиения в грудной клетке. И Юнги немного скулит в знак протеста — вероятно, оттого что его голову сдвигают — но прижимается к Чимину, несмотря ни на что лениво прикасается поцелуями к его потной шее. — Я люблю тебя, — говорит Чимин. — Так сильно. Юнги хмыкает: — Я тоже тебя люблю. Пульсация проходит, когда Чимин проводит пальцами по волосам Юнги — слегка грязным и начинающим запутываться, кто знает, когда в последний раз ему удавалось пробежаться по ним расчёской. Чимин дышит его запахом и чувствует движения грудной клетки, когда тот вдыхает, то, как его дыхание обдувает кожу Чимина. Он усмиряет последние маленькие крупицы самого себя, которые всё ещё потрясены тем, что его мозг неосознанно подбросил ему, и полностью отпускает себя на выдохе. — И потом, — продолжает Чимин. Его голос звучит маленьким в ставшей теперь невероятно тихой комнате. Юнги мычит в подтверждение, его покрытая смазкой рука прижимается к животу парня, в то время как его внимательность начинает рассеиваться. Чимин усмехается. Юнги, вероятно, бодрствовал почти двадцать четыре часа, продержавшись неделю, наполненную кофе и четырёхчасовым сном по ночам. По всей видимости, он устал вплоть до своих проклятых костей, но он… не спал. Чтобы позаботиться о Чимине. В груди Чимина трепетало нечто горячее и болезненно сладкое. Приятно осознавать, что даже после того, настолько долгого времени, проведённого вместе, Чимин всё равно мог чувствовать себя так… так, будто они впервые поцеловались. В первый раз, когда он увидел Юнги в его массивной кожаной куртке и потрёпанной бини через всё помещение, в первый раз, когда он держал руку Юнги и чувствовал, как его сердце выскакивало из груди… Чимин расплылся в улыбке. Это, по всей вероятности, не совсем тоже самое; с годами всё меняется. Но всё же достаточно близко. — После этого, — Чимин прочищает горло. — Я прихожу и снимаю наручники и наполняю для тебя приятную ванну, — он оставляет поцелуй на каком-то участке кожи, что был ближе всего ко рту… на одной из щёк Юнги, как полагает он. — С, вроде как, тремя бомбочками для ванны. И всё хорошо. Юнги хмыкает: — А потом я укладываюсь спать в автомобиле по пути домой, — говорит он. — Великолепно. Отличная ролевая игра, Чимин. Чимин хихикает. Смех щекочет его гортань, губы заворачиваются вверх в такой резкой улыбке, что заставляет его глаза превратиться в маленькие полумесяцы, которые Юнги так любит. — Это не было ролевой игрой. — Я сказал тебе, что я пойду спать в конце, — говорит Юнги. — Я внёс свой вклад. Однозначно ролевая игра. Чимин смеётся. Он так сильно увлёкся… он никогда не был особенно хорош в наречении своих чувств, их анализе, но если ему следует предположить то, он скажет, что это что-то вроде облегчения, плавающего на поверхности его живота, — он не замечает, как глаза Юнги закрываются, а его губы расслабляются, пока дыхание парня не вибрирует с лёгким храпом. — Эй, — говорит Чимин. — Юнги, не засыпай, нам нужно… Юнги прерывает его с ворчанием: — Утомился, — говорит он, его голос звучит так плаксиво, что Чимин не особо-то может удержаться от смеха. — Хорошо, — говорит он. — Просто оставайся здесь, хорошо? Юнги ворчит, и Чимин встаёт с постели, вытягивая нижнее бельё. Он подходит к прикроватному столу Юнги, выуживает пачку влажных салфеток, которые, как он знает, парень держит в верхнем ящике. Чимин ослабляет галстук Юнги и вытирает их руки: и свои, и руки Юнги. Тот позволяет голове расслабленно упасть на подушку. Чимин не может сдержаться от улыбки, пока задаётся вопросом, как много в его состоянии от их шоу, и как много из этого является результатом нешуточного изнеможения — в основном последнее, решает он, когда видит, что рот Юнги полностью расслаблен, а его голова безвольно заваливается набок. — Детка, — говорит Чимин. — Ты не можешь заснуть в своей рабочей одежде, давай. Юнги издаёт звук, едва ли не схожий со звуком, издаваемым их кошкой, когда Чимин спихивает её с колен: — Не хочу, — говорит он. Чимин полностью развязывает галстук Юнги и начинает расстёгивать его рубашку: — Я знаю, вот почему я помогаю. — Не хочу двигаться, — поясняет Юнги. Чимин фыркает: — Похоже, это отстойно для тебя. За несколько минут до того, как ему удаётся вытащить Юнги из всей его одежды и впихнуть в мягкую, ветхую футболку с колледжа, которую в Юнги любит одеваться, когда идёт в постель. Она висела утром на их комоде во всей своей протёртой до дыр славе, поэтому Чимин понял, что это означает, что тот будет носить её сегодня вечером после долгой рабочей недели. (Чимин улыбается, когда он проходится ладонями по ключицам Юнги, ощущая мягкость материала футболки. Обычно Юнги предпочитает спать только в нижнем белье, но… есть что-то хорошее в поношенной ткани, из-за которой тот быстро вырубается). Чимин тащит Юнги в постель, меняет его нижнее бельё и заползает в постель рядом со своим мужем. Юнги уже по большому счёту на пути к тому, чтобы заснуть, когда Чимин натягивает пуховое одеяло поверх его плеч. Но он всё равно сворачивается рядом с Юнги, прижимается лбом к плоской ключице парня, и тот… тот устраивается вокруг него. Чимин засыпает с улыбкой на лице. — Первое чему свидетелем становится Юнги после пробуждения на следующее утро — это Чимин, зависший над краем кровати, руки находятся за его спиной, глаза моргают, широко раскрытые и невинные. — Ты проснулся? — спрашивает он. Его дыхание оставляет след на щеке Юнги. Пахнет кофе. Юнги мычит. — Хорошо, — Чимин продолжает гладить его по лбу и выходит из комнаты — не то, чтобы Юнги действительно уделяет этому настолько много внимания. Он уже дрейфует обратно в сон, переворачивается на бок и подталкивает подушку, оставляя между своих коленей, потому что ненавидит то, когда его бёдра соприкасаются… Вторая вещь, о которой Юнги вспоминает в то утро, — это запах мяса. Он распахивает глаза от яркого дневного света. Когда поворачивает голову, он видит, как Чимин сидит в ногах кровати, крепко сжимая керамическую тарелку, загруженную доверху… — Что это? — спрашивает Юнги. Чимин подаёт ему тарелку. С ворчанием Юнги заставляет себя принять сидячее положение и вытирает глаза ото сна. — Калачи, — говорит Чимин. — О, — произносит Юнги. Он забирает тарелку у Чимина, глядя на маленький выстроенный ряд из крошечных мясных кондитерских изделий. Он хмурится: — Ты сделал… калачи? В нашем доме? Чимин хихикает: — Нет, я вышел и купил их. Юнги причмокивает губами: — Ох, — говорит он. — Это больше похоже на правду. Со смехом Чимин утаскивает один из калачей с тарелки и запихивает его в рот. Юнги моргает в течение нескольких секунд, наблюдая, как тот жуёт и смотрит в сторону их окна, прежде чем последовать его примеру. Они оба едят в приятной тишине на протяжении некоторого времени. Юнги время от времени приходится ударять Чимина по руке, когда тот пытается украсть один из трёх калачей со вкусом клубники, которые Юнги застолбил для себя тем, что уложил их все на свои бёдра, будь проклята жадность. Но после этого Чимин возвращается к созерцанию окна. Юнги наблюдает за ним молча (может быть, немного с обожанием, но… ебать, этот сентиментальный гам) в течение долгих, долгих нескольких минут, продолжая машинально выбирать один из одинокий калачей, оставшихся на его бёдрах, прежде чем засунуть его весь в рот. — Спасибо, — говорит Чимин. — За прошлую ночь. Юнги смотрит на него, щека всё ещё заполнена выпечкой: — Хм? — спрашивает он. И тогда, когда его рот нагоняет его мозг: — Конечно. Он тяжко сглатывает, вероятно, взяв за раз больше, чем ему следовало: — Это пустяки, — говорит он. Плечи Чимина напряжены, оттого что он… ну, поскольку он помнит. Юнги не прерывает размышлений о том, что произошло, после того как он вернулся домой прошлой ночью. Он вспоминает, как снимает обувь в дверном проёме, только услышав, как Чимин стенал во сне (может быть, даже кричит немного, но… это должно быть было особенно интересным толкованием крика), вошёл, увидев, как тот метался, и ворочался, и обливался потом. И когда Юнги разбудил его, Чимин… он выглядел таким чертовски испуганным, его глаза были широко раскрыты, он отчаянно тянулся к Юнги в темноте. Он так сильно дрожал, что Юнги был прямо-таки обеспокоен. И… если Юнги будет честен с самим собой то, он никогда не думал о том, что Чимин иногда мастурбирует с мыслью о том, как его хардкорно насилуют щупальцами. Не то, что он не знает обо всех странных хентайских тропах (что вроде как невозможно, учитывая то, когда кто-то мимоходом узнаёт Ким Тэхёна как человека), а Юнги не… его это просто не волнует. Вероятно, он не подумал бы об этом дважды, если бы Чимин так не нервничал каждый раз, когда тема столь сильно упоминалась. Он кладёт тарелку на прикроватный столик и стремглав приближается к Чимину достаточно для того, чтобы иметь возможность положить открытую ладонь на его колено. Чимин был тактичен в этом вопросе, отзывчив, и явно не хотел больше говорить о теме, если это причиняло Юнги неудобство. И это не похоже на то… не похоже на то, что Чимин ходит по округе, убивая мелких животных и насылая болезни на Юнги (или любого другого, если на то пошло) в реальной жизни. (Юнги помнит очень точно, как однажды Чимин пробормотал ему, спрятав лицо в его шее. «Мне нравятся щупальца, потому что… — он сглотнул, — никто не страдает от щупалец в реальной жизни». И Юнги молчал в течение долгого времени, пока водил пальцами по Чиминовым волосам, позволяя себе погрузиться в это настроение, прежде чем проворчать: «Кажется разумным», — в знак согласия и продолжить щекотать Чимина так сильно, что у того была икота на протяжении двух часов после этого.) Это было просто нечто, что случалось в его голове. И поскольку дело касается Юнги — Чимину действительно не за что считать себя виновным. Он осторожно относится к границам Юнги, и у него явно есть свои. — Не беспокойся об этом, — говорит Юнги. Взгляд Чимина скользит от Юнги вниз к его собственным рукам, нервно двигающимся на собственных коленях. Но с другой стороны — Юнги помнит, как испугался Чимин, каким расстроенным тот был. У Юнги было ощущение, что с ним никогда не случалось ничего подобного, и реакция Чимина была… беспокойной. — Но, ты знаешь, — произносит Юнги. Взгляд парня врезается в него, губы размыкаются со щепоткой удивления. — Если ты когда-нибудь захочешь… если захочешь поговорить об… этом с кем-то, — Юнги тянется ещё дальше, взяв его руки в свои. — Это тоже не является какой-то проблемой. Чимин со свистом втягивает воздух: — Я… — говорит он. — Я не… мне не нужно… я имею в виду, что я обычно не… это никогда… — Эй, — говорит Юнги. Он кладёт одну ладонь на щёку Чимина, спокойно поглаживая изгиб скулы. — Я просто имею в виду, что ты был так расстроен прошлой ночью. Если это не проблема — это не проблема, я просто… Юнги на продолжительное время замолчал. Чимин уставился на него, широко раскрыв глаза, и нижняя губа находилась в ловушке между его зубами. Ему всегда ужасно удавалось скрывать свои эмоции. — Я просто не хочу, чтобы ты был… я хочу, чтобы ты наслаждался тем, что тебе нравится. Без того, чтобы твой мозг подбрасывал тебе жуткое дерьмо. Чимин заметно оседает: — Да, — тихо говорит он. — Хорошо. Мгновение проходит в тишине. Юнги продолжает пристально смотреть на него, поглаживая щеку Чимина и линию его брови одним узловатым большим пальцем. — Это просто… — вздыхает Чимин, проводя рукой по волосам. — Это действительно не должно было… так сильно расстроить меня. Прости. — Всё в порядке, — говорит Юнги. — Не надо извиняться. Чимин проглатывает: — Я думаю, что это просто… — он нервничает, снова поджимая пальцы, лежавшие у него на коленях. — Это просто факт того, что я не мог… я не мог остановить это. Юнги не может остановить то, как его губы расплываются в саркастической улыбке. Чимин поднимает на него взгляд и, к счастью… следует примеру. — На самом деле… — Действительно иронично? — предлагает Юнги. Чимин взрывается от нервного хихиканья: — Да, — говорит он. — Это нормально, когда оно у меня в голове, просто… — Не весело в реальной жизни. Чимин сжимает губы: — Да, — говорит он. — Ты уже знал это, что я додумаю? Чимин закатывает глаза и лупит Юнги по плечу: — Ещё б. Юнги улыбается… и это не потому, что в этом что-то особенно забавное. Просто потому, что Чимин улыбается, кажется на первый взгляд непринужденным, и это просто… Заставляет сердце Юнги дать слабину. Он наклоняется вперёд, обнимает Чимина за шею и медленно подталкивает парня обратно на кровать. — Просто убедитесь, что не трахаешься с осьминогом в реальной жизни, и всё должно быть в порядке, — говорит Юнги. Чимин прыскает. Юнги раскалывается в ухмылке у Чиминовой шеи. — А если ты этим занимаешься, — произносит Юнги. — Ты должен обязательно съесть его после. В противном случае это просто грубо. Долгое время проходит в молчании. Руки Чимина кружат вокруг бёдер Юнги, прежде чем начинают бродить по спине: — Почему мы говорим о бестиализме¹? Юнги пожимает плечами, полагая, что Чимин прочувствует движение: — Потому что межвидовой секс-этикет очень важен, Чимин. И когда ты трахаешься с осьминогом, ты должен съесть его потом. Вот как это дерьмо работает. Юнги не может видеть Чимина, но он прекрасно представляет, как тот поджимает губы и прищуривается со скептицизмом: — Я думаю, ты это выдумываешь. Юнги отталкивается локтями, чтобы подняться. Он смотрит Чимину прямо в глаза, когда говорит: — Я никогда не говорил лжи за всю жизнь. Чимин фыркает. Юнги усмехается. — Я не собираюсь трахать каких-либо осьминогов. Юнги наклоняется и быстро целует Чимина в щёку: — Осьминожек, — шепчет он. Чимин ждёт, когда Юнги поднимется обратно, прежде чем щёлкнуть того прямо посередине лба: — Заткнись, — говорит он. Юнги пыхтит так, словно обиделся. Чимин прижимается ладонью к одной из Юнгиевых щёк, но только незначительным прикосновением: — Спасибо, — говорит он после затянувшейся паузы. Юнги мычит, пытаясь заглушить улыбку, когда Чимин наклоняется и целует его. ------------------------------ Примечание автора: пожалуйста, на самом деле не трахайтесь с осьминогом в реальной жизни, это, вероятно, аморально? *прокашливается*, но в любом случае, ага, я надеюсь, что вам всем понравилось, и я надеюсь, что у вас были счастливые праздники! <3