Разрастусь в тебе / growing on you

Примечание автора: пожалуйста, убедитесь, что вы прочитали теги перед тем, как погрузиться в это, хочу, чтобы вы были осмотрительны <3 (прим. предупреждения и примечания переводчика в шапке нашем случае.) Примечание переводчика: 100 градусов Фаренгейта = 37,7778 градусов Цельсия; 1 дюйм = 2,56 см. ___________________________________________________________________________ Чимин не утруждает себя тем, чтобы взглянуть на часы, когда чувствует, как Юнги скатывается утром с постели, но если ему необходимо будет приблизительно угадать, то он скажет, что, вероятно, около восьми. Он переворачивается на живот, утыкаясь носом в подушку Юнги, когда сам парень блуждает по комнате в сопровождении мягкого скрежетания ткани и едва приглушённых ругательств, когда ударяется пальцем о корпус кровати. Ткань всё ещё тёплая, пахнет шампунем Юнги и его дезодорантом, и как только Чимин, медленно подрагивая, пробуждается, то вспоминает, что сейчас суббота. Субботнее утро. Ни у кого из них нет работы, а Чимин должен был бы проводить своё время в бессознательном состоянии, по крайней мере, до одиннадцати. И после этого он должен провести, по крайней мере, полтора часа в постели наедине с Юнги, с осторожностью избегая его утреннего дыхания, когда они свернутся калачиком в объятиях друг друга; Юнги бормочет сладкие саркастические замечания на ухо Чимину, пока чертит маленькие круги на тазовой косточке Чимина; за пояс тянет вниз его пижамные штаны; бережно скользит рукой в смазке и сжимает их члены вместе… Чимин без слов издаёт плаксивый звук в подушку. Он чувствует руку Юнги в своих волосах: — Прости, я должен идти на работу, — голос Юнги проникает в сознание Чимина сквозь дымку… почти так же, как тогда, когда он был всего лишь ребёнком, и родители будили его, чтобы отвезти в аэропорт в четыре часа ночи. Есть в том странное чувство нереалистичности, расплывчатости — когда Юнги прижимается поцелуем к макушке Чимина. — Возвращайся ко сну, хорошо? — Суббота же, — произносит Чимин. Он причмокивает губами, поворачивается лицом к Юнги, но не пытается открыть глаза. Это суббота, и это должно означать большое количество сна, и объятий, и ленивого утреннего секса. И Чимин несчастен. — Обстоятельства обязывают, — говорит Юнги. Он одёргивает свои запястья, как будто поправляет манжеты рубашки. — Я, должно быть, вернусь к часу, хорошо? Чимин скулит. — Не будь таким ребёнком, — бормочет Юнги. Его голос звучит грубовато и резко, полностью противоречит тому факту, что в следующее мгновение он прижимается своим лбом ко лбу Чимина и мимолётно целует того в губы. — Выспись хорошенько, ладно? Чимин ворчит что-то по большому счёту неразборчивое в ответ, протягивая наудачу руку, чтобы погладить плечо Юнги. Последний звук, который он действительно слышит, прежде чем скользнуть в сладкие объятия забытья, — это милое, хриплое фырканье Юнги. — Чимин просыпается снова около одиннадцати утра, как и планировалось. За исключением того, что здесь нет Юнги. Чимин отталкивается, опираясь на локти. Он растянулся по диагонали поперёк кровати, синие простыни собрались у его лодыжек. Пальцы ног чертовски мёрзнут — его первая мысль заключается в том, чтобы скинуть вину за это на отсутствие Юнги, который запихнул бы Чиминовы ноги обратно, но на самом деле всё всегда заканчивается холодными пальцами по утрам. И это действительно не то, в чём он должен обвинять Юнги. Но всё же, Юнги тут нет. Чимин недоволен. Его сторона кровати даже уже не тёплая (хотя она всё ещё слегка пахнет им, Чимин обнаруживает это, когда позволяет себе упасть лицом вниз на матрас), и Чимин издаёт протяжный ноющий стон. Он бы никогда не утверждал, что по утрам является самым благоразумным человеком в эмоциональном плане. Чимин скатывается с постели с затуманенным взглядом и спутанными волосами, шатаясь по спальне в направлении к ванной. Он опустошает мочевой пузырь, стирает с глаз сонливость и выкручивает рычажок термостата в большую сторону до разумных 72 градусов, — Юнги, маленький гремлин, превращается в небольшую печку во сне, вопреки тому факту, что не может выдержать холода в часы своего бодрствования и всегда поддерживает температуру в доме на 68, когда они ложатся спать, — прежде чем заползти обратно в постель. Он скатывается в большое одеяльное бурито — одеяло королевского размера идеально подходит для этого в то время, когда всё оно полностью лишь в его распоряжении — и взбивает подушки, и вытаскивает свой телефон. Ему только немного горько от того, что он один, и нет рядом никакого Юнги, который поцелует, прикоснётся и вдохнёт его запах — но Чимину на самом деле он и не нужен, чтобы заняться ленивым, утренним сексом. Сон всё ещё трепещется в уголках сознания Чимина. Он закрывает глаза, когда ёрзает, чтобы найти подходящее положение, плашмя прижимаясь ладонью к своему члену, позволяя пальцам сомкнуться вокруг его едва ли твёрдой длины сквозь ткань пижамных штанов, и представляет себе. — Его фантазия складывается примерно так: Юнги покупает подозрительного вида растение у уличного торговца. (У него всегда была слабость к крошечным суккулентам с тех пор, как он делил с Сокджином комнату в колледже, — Чимин совершенно уверен, что Юнги не знает о том, что несколько раз Чимин ловил его за бессвязным воркованием с одним из его многочисленных кактусов, когда тот орошал его.) Он показывает его Чимину, когда приносит домой: странная луковица только начинает цвести и странные, щупальце-образные ветви свисают по краям горшка. Он называет это милым. Чимин называет это странным. Юнги прижимает это к своей груди, словно маленькую, драгоценную вещицу, которая нуждается в защите от грубых слов Чимина. За исключением того, что вещица определённо не нуждается в защите. Юнги оставляет это на своей прикроватной тумбочке. И в одно утро — субботнее утро, когда Чимина здесь нет по какой-то причине, — Юнги просыпается с затупленными на концах отростками, зачёсывающими от глаз кончики его волос. Он вскакивает на постели, простыни запутываются вокруг его талии в единое целое, обнаруживается, что те же самые щупальца крепко обхватывают его запястья. Его дыхание, вероятно, станет затруднённым, когда растение вздёрнет его запястья вверх над его головой, когда он почувствует, как мокрые кончики щупалец растения, словно червячки, ползут под кромку плотной ночной рубашки. Они склизко скользят по припухлости его животика (он набрал немного веса с тех пор, как они вдвоём съехались вместе, и это самая любимая вещь), окунувшись в пупок, как будто они что-то ищут, чувствуя неуверенность в человеческой анатомии в целом. Юнги бы попытался отвоевать свободу, дергая в тисках на своих запястьях, сбрасывая с себя одеяла, прежде чем попытаться нанести жёсткий удар этому самому растению. Щупальца… возможно, выплеснутся из горшка или что-то в этом роде. Чимин не слишком уж сильно задумывается над этим. Он просто воображает, что Юнги извивается, когда штука хватает его за лодыжки и удерживает внизу, вжимая в матрас. Растение раздвигает его ноги, даже когда оно скользит своим мокрым маленьким щупальцем вверх по рёбрам Юнги, чтобы поиграться с его сосками. В действительности, соски Юнги мертвы в области тактильного восприятия, парня нужно сурово ущипнуть, чтобы он даже немного приблизился к тому, чтобы почувствовать хоть что-то, и даже тогда это — просто боль. Он не так уж восприимчив к щекотке и чувствителен, как Чимин. Но когда Чимин скользит рукой вверх по своей рубашке, он воображает, что Юнги кусает губу и неудобно изворачивается, нежеланный румянец пробивается сквозь щёки и расползается по всей длине его шеи. Он пытается сдержать миленькие маленькие звуки, которые издавал бы, пока щупальца рисовали мокрые и склизкие круги по ореолу его сосков, задирая рубашку к подмышкам. И эти маленькие щупальца — тонкие, как воображал Чимин, тонкие и изящные, но сочившиеся какой-то субстанцией зеленоватого оттенка, с той же консистенцией, что и у слюны, — пробивают себе путь через ключицы Юнги, двигаясь вверх по тонкой линии шеи. И, может быть, просто ненадолго, они надавливают на пульсирующую венку Юнги или скользят вокруг его горла и сжимают так сильно, что Юнги начинает задыхаться, прежде чем те ослабляют хватку и двигаются дальше. Они извиваются по подбородку Юнги, его щекам, милому маленькому изгибу его носа. (Чимин воображает, как сладко, по-особенному морщит нос Юнги, когда недоволен, или злится, или от лёгкого отвращения, и сразу чувствует себя плохо, учитывая то, что задумывает сделать щупальцами с Юнги в своей фантазии, поэтому он — перестает это делать.) Один скользкий отросток прикасается к губам Юнги, когда ползёт мимо, оставляя за собой след из странной липкой грязи. Юнги держит губы плотно сомкнутыми, но щупальце легко продвигается, минуя сопротивление, толкается в рот Юнги и извивается над его языком, вдоль линии зубов и нёба. А затем другой проскользнёт рядом с первым, натирая щеки изнутри перед тем, как двигаться всё дальше, дальше в рот Юнги, пока он, нахуй, не поперхнётся… Чимин низким голосом издаёт протяжный стон, скользнув пальцами под пояс своих пижамных штанов. Он обхватывает свой член, его обручальное кольцо очерчивает кожу прохладой по его длине, когда парень позволяет себе один медленный толчок. Другая рука путешествует дальше, обхватывая шею, прежде чем проскальзывает двумя пальцами между собственных же губ и посасывает. Чимин знает, какое лицо Юнги делает, когда он задыхается на члене, румянец алыми пятнами расползается по щекам, а глаза покалывает от слёз. Юнги всегда было так легко заплакать, и он, вероятно, заплакал тогда, задыхаясь от щупалец, когда они прощупывали себе путь, обволакивая полость его рта. Чимин воображает, что им это нравится — нечто такое тёплое и влажное, как юнгиевский рот, который можно трахать; его красивые губы, Чимин едва успевает прикусить губу, чтобы заглушить стон, прежде чем понимает, что он один, и ему это даже не нужно… Он перепрыгивает через часть, где растение, переворачивая Юнги на живот, разрывает боксеры и переползает на его промежность жирным, похожим на член щупальцем и движется вверх по его расщелине. Он воображает, что Юнги извивается, пытаясь вытолкнуть себя вверх, опираясь локтями и коленями, воображает, что всё больше и больше щупальца растения обматываются вокруг его рук, и бёдер, и талии, прижимая парня к матрасу, пока тот вырывается, щупальце, похожее на член, насаживает его в то время, как его рот затыкается тем, что поменьше. Его слёзы впитываются в наволочку вместе со слюной и жидкостями растения, капающими на его подбородок и щеки беспорядочным месивом. Звучат стоны Юнги, — или крики, или какое-то неразличимое сочетание их двоих — как только самое большое из щупалец вторгается в него. Юнги действительно может принять только шесть или семь дюймов, не чувствуя неудобства, Чимин знает об этом, но он воображает, что штука толкается внутрь, пока Юнги не начинает задыхаться, плакать и извиваться, пытаясь уйти, потому что это больно. Оно сворачивается внутри него и… и растягивает его вход настолько широко, что Юнги вжимается щекой в матрас и позволяет себе надломлено, хрипло заскулить. Чимин зарывается лицом в подушку, ему некомфортно, жарко и мокро от пота в гнезде из одеял. Но он так близко, что даже не беспокоится о том, чтобы выпутаться, просто выводит маленькие круги у самого основания своего члена, пока представляет, как трахают Юнги, как тот корчится, плачет и умоляет — умоляет прекратить или просит о большем, Чимин не решил, просто представляя, как Юнги бессвязно бормочет, задыхается, щупальца обхватывают его конечности, натирая его чувствительную кожу и оставляя после себя тёмные красные следы по всей окружности, которые в конечном итоге потемнеют, превращаясь в синяки. Тонкое, длинное и маленькое щупальце поднимается и оборачивается вокруг члена Юнги, вжимаясь между его животом и матрасом, чтобы подразнить местечко чуть ниже головки, что так нравится Юнги, играя с отверстием уретры, даже когда парня настолько сильно имеют, что, вероятно, будет чувствоваться на протяжении недели, он плачет, кричит и дёргается, пытаясь высвободиться. Чимин представляет, как тот кончает на все простыни, поперёк своего живота, с надломленным незначительным рыданием, представляет, как Юнги ударяется лицом о подушку и плачет… Чимин сжимается, сворачиваясь калачиком, когда кончает в свои пижамные штаны, дыхание эхом отражается от стен их спальни. Он поглаживает свой член во время оргазма, наконец, отрываясь, когда тот становится в большей степени мягким. Он с громким выдохом опускает голову на подушку. — Чимин делает всё возможное, чтобы не вытереть сперму с его руки об простыни, — он знает, что Юнги будет причитать, если ему снова придётся пытаться отскабливать высохшую сперму от своего пухового одеяла, — в то время, пока он высвобождается из беспорядочного месива из одеял. Он заваливается в душ, выбрасывая свои пижамные штаны в корзину по пути. Чимин остаётся там достаточно долго, чтобы смыть пот и сперму, намылить волосы шампунем и выстроить краткое окончание фантазии, которая включает в себя появление его самого (по какой-то причине), быстро выбрасывающего злобную растительную штуку из окна, и делает Юнги чашку чая. Его фантазии всегда ощущаются как-то странно, если у них нет окончания — он подумывает об этом, пока ползёт обратно в постель. Каждый нуждается в небольшой заботе после, даже если это абсолютно нелепо и совсем не соответствует ситуации. Это унимает волнение в сердце Чимина, рассеивает завитки вины, томящейся в ямке кишечника. Он лежит там какое-то время, листая твиттер, пока медленно моргает, глядя на экран своего телефона. Он даже не понимает, как снова засыпает, телефон зажимается в согнутых пальцах. Честно говоря, у Чимина была длинная неделя — учить неряшливых маленьких школьников танцевать гораздо сложнее, чем обучать взрослых, как он выяснил. Особенно когда всё, что хотели дети — это разглядывать свои собственные лица и нескладные тела своих сверстников в зеркале. Он не оставался уж особенно допоздна, но возвращался домой, просто измученный, едва ли находя достаточно времени, чтобы поцеловать Юнги, и засунуть в свой рот немного еды, прежде чем рухнуть на постель. Но, честно говоря, Чимин признателен наличию сна. Что означает, что он просыпается, когда матрас прогибается под весом Юнги, просыпается от щекочущего затылок дыхания Юнги и его руки, что оборачивается вокруг талии Чимина. — Проснись, принцесса, — говорит Юнги. Настороженно Чимин открывает глаза. Ранний полуденный солнечный свет так сильно жжёт глаза, что те начинают слезиться: — Пошёл ты, — говорит он. Юнги глумится. Чимин усмехается — немного по-идиотски, он довольно-таки уверен, но без разницы — и, если учесть в скольких спальных принадлежностях он был завёрнут, сворачивается так хорошо, насколько только может, наклонившись, чтобы ткнуться коротким, крепким поцелуем в его губы: — Доброе утро, — говорит он. — Это уже даже и близко не утро, — произносит Юнги, дёргая край одеяла и прокладывая себе путь ползком в гнездо. Чимин хрюкает. — Лентяй, — говорит Юнги. — Заткнись, — говорит Чимин, пихая Юнги в грудную клетку. — Сам лентяй. — Я встал с постели в семь тридцать утра, — говорит Юнги. — Ты пролежал в постели до… — он кидает взгляд через плечо Чимина. — Часу, — Чимин вздыхает, пытаясь придумать чёткий аргумент. Юнги морщит его нос. — И тут пахнет сексом. Чимин стонет: — Реально? — спрашивает он. — Я принял душ и всё такое. Юнги хихикает — его голос низкий и глубокий, и это заставляет что-то в сердце Чимина сжаться так сильно, что аж больно. Он вскидывает руки, обнимая Юнги, тыкается носом почти что в ключицу парня. Чимин вздыхает, когда тот гладит по кругу его шею с обеих сторон, растирая маленькие узелки мышц, которые появляются, когда тот слишком долго лежит в постели. — О чём ты думал? — спрашивает он. — О тебе, — легкомысленно отвечает Чимин. Он вдыхает глубоко и медленно, позволяя запаху Юнги оседать в лёгких долго-долго, прежде чем выдохнуть. Юнги мурлычет. — Что я делал? — спрашивает он. Губы Чимина вытягиваются, отражаясь на выражении лица чем-то, что может быть улыбкой, или неодобрением, или чем-то ещё. Это не особенно важно, учитывая, что его лицо, в основном, спрятано в плече парня. — Честно? — спрашивает он. Юнги издаёт лёгкий звук, который, по-видимому, как выясняет Чимин, является показателем его одобрения. — Я думал о том, как тебя трахает злобное растение. Последовали долгие минуты молчания. Маленькие завитки вины, которые сидели в животе Чимина, возвращались назад, скручиваясь в тугую катушку у основании кишки. Он знает, что поднимал ту тему о симпатии к такого рода вещам раньше — строго в фантазиях, конечно же, не как что-то, что он хотел бы попробовать в качестве сценария для ролевой игры… и, казалось, Юнги не слишком плохо это воспринял, но, может быть… может быть, это зашло слишком далеко… Юнги растирает узелок мышц у основания горла Чимина: — Ну, надеюсь, ты убил его после. Чимин моргает, безучастно глядя на изгиб шеи Юнги: — Я выбросил его из окна, — говорит он. Юнги усмехается: — Ужасный способ избавиться от злобного растительного насильника, — говорит он. — Что, если оно пойдёт и нападёт на кого-то другого. Твоя фантазия звучит охренительно безответственно. И всё напряжение, которое держится в теле, тает, как масло. Пальцы Юнги сжимаются на затылке, металл его обручального кольца прохладным касанием скользит вверх по шее Чимина. — Прекрасно, — говорит Чимин. Он хочет закатить глаза, чтобы звучать хотя бы немного саркастично, придерживаясь интонации, но, честно говоря, он не может удержаться от улыбки. — Мы выкинем в мусоропровод и нашинкуем его. Юнги делает паузу: — Ты знаешь, что суккуленты могут вырасти только из кусочка листика… Чимин резким движением отнимает своё лицо от плеча Юнги: — Юнги, — произносит он, лицо горит, и волосы взлетают под всевозможными странными углами, — это не реальность. Перестань делать дыры в моих фантазиях. Он опускает лицо в плечо парня, обнимая одной рукой его за талию и притягивая их ближе друг к другу. Он чувствует, как прохладный металл пряжки ремня Юнги вжимается в голую кожу его живота. — И перестань быть таким одержимым грёбаными кактусами, это странно. — Кактусики, — произносит Юнги. Чимин ударяет его по бедру: — Заткнись и скажи, что ты любишь меня, — говорит он. Парень не видит, как Юнги улыбается, просто чувствует, как раздвигаются его губы, когда тот прижимается своим ртом к макушке Чимина: — Я люблю тебя, — произносит он. Чимин улыбается, забрасывая одну ногу на бедро Юнги: — Я тоже тебя люблю, — говорит тот. Парень сильнее сжимает руку, обнимая его за талию. — Между прочим, я больше никогда не выпущу тебя отсюда. Довольный смех Юнги грохочет сквозь грудную клетку, разливаясь глубоким и тёплым звуком: — Ладно, — говорит он. — Звучит хорошо. ___________________________________________________________________________ Примечание автора: после этого Юнги просит услышать побольше, и у них завязывается спор относительно того, будет ли у Юнги пролапс после того, как в нём побывали десять дюймов члена растения, это абсолютно отвратительный разговор, и тот факт, что они целуются после этого, просто показывает то, насколько они охуительно отвратительные и домашние LMAO в любом случае, да, конечно, это кинк, и я такая упс