Помнишь?

Майкл возвращается отнюдь не каждый ноябрь, но все равно возвращается. Он редко задерживается на работе дольше недели, стабильно увольняясь или оказываясь уволенным (основными причинами обычно становились запах и вмешательство в систему аниматроников) к концу недели. Это время воспоминаний и сожалений о прошлых ошибках. Своеобразное проявление осенней депрессии. Дождь крупными каплями барабанит по крыше здания, так, что слышно даже в обделенной окнами каморке охранников. Равномерный стук капель по крыше перебивает настойчивая капель внутри здания — над Пиратской бухтой протекает крыша, и, по-хорошему, стоило сходить туда и подставить под течь какую-нибудь посудину, но Майклу все еще дороги остатки своего здоровья. А впивающийся в плоть ржавый крюк — достаточно сомнительное удовольствие. Майкл остается на месте, закидывая в рот очередную пластинку жвачки, и откидывается на кресле. Работа ночным охранником в Пиццерии Фредди давно воспринимается им как своеобразная игра. Он сомневался, что запихивание в костюм аниматроника его по-настоящему убьет (запихивание в себя эндоскелета не убило же), так что если ставка в этой игре — жизнь, то он в любом случае выйдет победителем. Вот только его противники предпочитают играть нечестно. — Как тебя зовут? — знакомый детский голосок тисками сжимает голову, выдавливая из нее остатки мыслей. Майкл в последний момент успевает захлопнуть обе двери, безжизненным мешком сползая на пол. — Смотря кто зовет, — криво ухмыляется Майкл и прикусывает от боли губу. За последние шесть лет он сменил немало имен. — Ты знаешь, как. Заглушая шум дождя, напевает свою простенькую песню Фокси. Заглядывает на огонек Чика и, безмолвно постояв пару минут у окна, уходит греметь кастрюлями на кухне. Майкл сидит под столом и глубоко и медленно дышит, приходя в себя. «Это я», — вспыхивает перед глазами горящая надпись, и он мотает головой, стряхивая наваждение. Где-то далеко гулко смеется Фредди и Майкл тянется к планшету, спешно пролистывая камеры. — Я знаю, что это ты, — бормочет он, вновь усаживаясь в кресло и открывая двери. Ночь длинная, стоит поберечь энергию. — Что ты помнишь? — тенью мысли отдается в голове, когда до шести утра остается не более получаса и можно со спокойной совестью захлопнуть обе двери, не опасаясь, что энергия закончится. Майкл помнит многое, а еще больше предпочел бы забыть. Помнит бережно обхватывающие его руки отца, когда он был еще один, и судорожно, до боли, цепляющиеся за его плечи — когда уже один. Помнит свои тупые розыгрыши и побуревшую от крови челюсть Фредбера. Помнит, как Чарли пыталась рассказать о желтом кролике, забравшем брата. Помнит разноцветные браслеты и помертвевшее лицо Генри, когда ему сообщили об ужасной находке. Помнит, как прижимал его к себе отец, уверяя, что все будет хорошо, когда их дом обыскивали после инцидента с пропавшими детьми, и помнит, как нашел в его тайнике коробку с детскими безделушками. Незнакомыми детскими безделушками. Помнит заливистый смех сестры во время совместных игр и печальный голос из динамиков, уверяющий, что скупер причинит боль только на мгновенье… Майкл сердито трет виски, загоняя воспоминания обратно в пыльные закоулки памяти. О да, то, что не стоит слушать маленьких мертвых девочек, он запомнил на всю оставшуюся жизнь. На маленьких мертвых мальчиков это правило тоже распространяется. Писк электронных часов, возвещающий о наступлении шести утра, кажется праздничным фейрверком. Майкл не спеша одевается, давая аниматроникам время занять положенные им места на сцене. — Ты помнишь мое имя? — гудением электрических проводов звучит ему в спину вопрос. Майкл на мгновенье замирает, прикрывая глаза. Сэмми. Чарли. Габриэль. Джереми. Сьюзи. Фритц. Майкл давно выучил их имена наизусть, но понятия не имеет, кто есть кто. Отец должен быть в курсе — это ведь его творения — но отца еще надо отыскать. — Мне жаль, — бросает он, не оборачиваясь, и уходит. Аниматроники провожают его молчаливым пристальным взглядом. Они знают, что он вернется.