Затерянные в километрах

Я измучен этими длинными днями Без заботы, без цели, всегда в полумгле… Можно тени любить, но живут ли тенями Тридцати пяти лет на земле? И поют ведь, и пишут, что счастье — вначале! Расцвести всей душой бы ликующей, всей! Но не правда ль: ведь счастия нет, вне печали? Кроме мертвых, ведь нету друзей? *

      «Дорогой Док Хадсон!       Круз Рамирез выиграла свой второй кубок Поршня. Хотя, если быть точным, как любит говорить Натали Дайджест, не стоит забывать про приз в Овраге Грома. Кстати, они подружились. Как бы я хотел, чтобы ты собственными фарами увидел Круз после победы…» Голос Молнии прерывается, и он торопливо отпускает кнопку записи и отъезжает: ни к чему записывать то, как он тут разводит сопли. Ещё все фары зальёт, бензин разбавит, придётся потом к Фло ехать, концентрированным топливом заливаться. Молния прокашливается и вновь нажимает колесом на кнопку «старт». На диктофоне загорается зелёный светодиод, показывающий, что запись голосового сообщения пошла.       «Знаешь, этот год был очень трудным для меня: сначала эти неудачи в гонках, эти новички…» Молния хмыкает, вспомнив, как когда-то сам был одним из таких «заносчивых молокососов», как называл их Хадсон. Сколько воды утекло с тех пор…       «…Шторм со своей предельной скоростью, за которым я бы никогда не угнался. Эта попытка оправиться… Вновь встать на колёса и вернуться в спорт… Мне так была нужна твоя поддержка, Док…» Голос предательски дрожит, и Молния торопливо останавливает запись. Да что же такое? Почему он не может собраться?       «Мне кажется, ты был бы рад, узнав о том, что я встретился с Выхлопом. Надо сказать, твои бывшие соперники остры на язык. Понятно, откуда в тебе было столько сарказма… Мне тебя не хватает». Признание слетает с языка прежде, чем Молния успевает себя остановить, но переписывать он не собирается. «К чему? Кто это услышит? Док?».       «Я помню твои слова, Док. Все твои слова». Молния останавливается и переводит дыхание. В фарах начинает пощипывать, и он пару раз газует, стараясь прогнать из движка это зудящее ощущение обиды и грусти. Болезненная смесь.       «Сейчас мы тренируемся с Круз днями напролёт, и я точно знаю, что она станет настоящим чемпионом. Оказывается, это и в самом деле сродни радости собственных побед. Теперь я начинаю понимать, что ты действительно был счастлив, когда занимался со мной». Воспоминания о днях в Томасвиле затапливают с головой. Молния вспоминает гараж Выхлопа, где стоит стенд, посвящённый их совместным тренировкам и полностью заполненный голосовыми письмами от Дока, фотографиями и газетными статьями.       «Нет!» — сил для того, чтобы сдержаться, больше не остаётся, и Молния закрывает фары, погружаясь в счастливые воспоминания о прошлом. О том, как они ехали бок-о-бок, как летел гравий под колёсами, как ветер резал фары, как свистели шины, как шумно дышал Док, едущий рядом и не отстающий ни на фут.       «Как бы там ни было, мы справляемся. Как же мне хотелось бы, чтобы ты увидел мою новую расцветку. Думаю, ты бы оценил. Хотя, может быть, и нет». Молния улыбается, представляя, как нахмурился бы Хадсон. Как процедил бы сквозь зубы: «Подражатель», и спрятал довольную улыбку в густых и поседевших усах.       «Вот. Вроде бы всё, что я хотел сказать…» Молния чуть мнётся, но потом серьёзно произносит:       «Я люблю тебя, Док. Конец сообщения» Молния вздыхает и смотрит, как крутится кассета, как выскакивает из диктофона с приклеенной меткой «письмо номер двадцать четыре». Как интересно — ведь они встретились, когда ему было как раз столько лет. Молния погружается в воспоминания, попутно упаковывая голосовое письмо в почтовую коробку. Он разворачивается, собираясь выезжать, но тут его взгляд падает на закрытую шкатулку. Молния замирает в нерешительности, но проигрывает внутренней борьбе и направляется к ней. Он открывает её и достаёт оттуда потёртую кассету. Поколебавшись, — уж слишком изношена частым прослушиванием магнитная лента — он всё же вставляет её в проигрыватель и запускает. В гараже раздаётся голос Дока, чуть хриплый от волнения, но точно такой же, каким Молния запомнил его пару лет назад.       «Прости, — начинает свое сообщение Хадсон. — И извинись за меня перед другими жителями Радиатор-Спрингс. Я уезжаю, и это мой выбор. Если они посчитают, что я умер… Что же, так будет лучше для всех. Они бы не поняли, из-за чего я покинул город, и приняли бы это за предательство. Для Салли это было бы больнее всех. А причинить ей такую боль не могу, потому что я отношусь к ней как к дочери. К ней — да… Но вот назвать тебя своим сыном не могу. Мои чувства далеки от отцовских. Слишком далеки…» — Хадсон останавливается, и на заднем плане слышно, как тикают настенные часы. Те же самые, что и сейчас висят на стене его гаража. Молния оборачивается и смотрит на маленький, аккуратный хронометр. Его сердце стучит в такт звучанию секундной стрелки — так же быстро и учащённо.       «Если бы ты был чуть старше, чуть мудрее… Ты понял бы мой уход и не стал винить меня. Я не могу быть рядом, не могу отвлекать тебя от карьеры, от счастливого и большого будущего, которое тебе, несомненно, светит. Поэтому прости меня, Молния, и прощай. Я люблю тебя». Безучастно щёлкает затвор магнитофона, отключая кассету, и в гараже повисает тишина. Молния стоит, выключив мотор, и смотрит на пляшущие крупицы пыли перед фарами.       Он искал повсюду, разыскивал, где только мог, перебирал всевозможные города, обшаривал все трассы и прилегающие к ним заброшенные дороги. Он сделал всё, что было в его силах, но ничего не нашёл. Ни отблеска фар, ни отголоска движка, не следа шин. Док Хадсон будто исчез. Будто Док Хадсон умер… Как оказалось, он оставил Шерифу письмо, в котором сообщил о своей болезни. Как врач, зная, что шансов нет, и не желая никого обременять, уведомил о последней просьбе — оставить его в покое и не искать. Разумеется, никто не послушал — разве могло быть иначе? — но совместные попытки найти Дока ничего не дали. Прошло более двух лет, пока все наконец не признали, что Хадсон Хорнет действительно умер. И почтили его память…       Молния выезжает из гаража, плотно закрыв за собой дверь и захватив с собой почтовую коробку с письмом, прикрепив её на крышу. Почтовое отделение, в котором работает Хлоя, в последнее время не стоит без дела: то МакКуину, то Рамирез приходят посылки от фанатов. Сейчас, когда закончились соревнования за кубок Поршня, у новой чемпионки появилось свободное время, которое она проводит здесь. Когда же наступит пора готовиться к очередному заезду, они переберутся в спорт-комплекс Ржавейки. Как и всегда, Хлои нет на месте. Молния проезжает по улицам в поисках малиновой Шевроле Бит. Яркий цвет помогает найти её у Филмора, к которому молоденький хетчбэк питает слабость, а может, к его органическому топливу, которое, по её словам, помогает похудеть.       — Хлоя! — окликает её Молния и подъезжает ближе. — Хочу отправить посылку. Девушка прощально сигналит микроавтобусу и выезжает на дорогу:       — Привет, Молния. Ого, снова отправка? Кому на этот раз? Какая фанатка будет осчастливлена личным письмом от старичка МакКуина? А Салли знает?       — Всё туда же, — выборочно отвечает Молния, пропустив остальные вопросы мимо приёмников. В отличие от Шерифа, которому сообщение было оставлено в участке, письмо для Молнии от Дока Хадсона пришло по почте. Это подарило бывшему гонщику надежду, что, возможно, Док жив. Нечего и говорить, что Молния тотчас отправился по обратному адресу, но только никого не нашёл. Ипсиланти — маленький городишко в округе Уоштено, штат Мичиган** был практически заброшен и чем-то напоминал Радиатор-Спрингс. Молния спрашивал всех местных жителей, но все лишь отрицательно качали капотами. Да, о Хадсоне Хорнете слышали — ещё бы, именно тут он и провёл первое время после аварии — но больше там не появлялся.       — Значит, ты по-прежнему ей верен? — с интересом спрашивает Хлоя, оборачивая его коробку упаковочной лентой. — Какая эта посылка по счёту? Двадцатая?       — Двадцать четвёртая.       — Здорово. Везёт же кому-то. Неужели она ни разу не переехала за эти… сколько?.. За эти восемь лет? Так и жила на одном месте? Молния невпопад кивает, задумавшись:       «А ведь верно. Томасвиль был городом, в котором Хадсон жил лишь в начале спортивной карьеры, после переехал в Ипсиланти, где и провёл оставшиеся годы, и лишь позже перебрался в Радиатор-Спрингс. Значит, стоит проверить что-то ещё. Но куда податься? Как сократить круг?» Десятки штатов, сотни округов, тысячи городов… За восемь лет Молния объездил все близлежащие города, все памятные места, так или иначе связанные с победами Дока, встречался с его спонсорами, друзьями. Даже был на родине — Детройте, штат Мичиган. Итог был один — ни-че-го. Да, там помнили о нём, но не видели.       — А ты бы, Хлоя, что бы ты сделала на месте моей фанатки? Куда перебралась?       — Глупый вопрос, — поиграв зеркалами, отвечает машина. — Конечно же, поближе к тебе.       — Но если ко мне нельзя: у меня Салли рядом, то куда в таком случае? — торопливо исправляет её Молния, подумав, что, хоть она и ошибается, ситуация всё равно схожа.       — В то место, которое имеет для тебя значение. Туда, где ты был собран, где был твой дом, например. Молния замирает: вот оно. Все эти годы он думал о Доке; о том, что важно ему; что его интересует; что бы он хотел посмотреть; где побывать — и не думал о самой очевидной вещи. Причина, по которой Хадсон ушел — его любовь к нему. Хорнет не мог быть с ним, но хотел быть рядом. Его родина.       «Ну, конечно. Но куда точнее? К какой компании?» Молния бросает взгляд на своё отражение в стеклянных дверях почты. Капот и бампер от Лотус Карс, а задние крылья сделаны под Вайпер Додж. Он — гибрид, выпущенный Графикс Груп***, соединивший в себе американскую свободолюбие и надменность Англии. Пробная версия. Экземпляр, не вставший на конвейерную ленту, которому не дали зелёный свет, но сумевший доказать, что его рано списали со счетов.       — Спасибо, Хлоя, — ликующе благодарит Молния и резко стартует, оставив на полу следы шин.

***

Если бы Дока Хадсона спросили, куда он хочет отправиться, то он бы выбрал Англию. Достопочтенные и солидные машины фирм Астон Мартин, Бентли, Ягуар, Ленд Ровер и Роллс-ройс — и это самые известные — были родом из Великобритании и всегда взывали у Дока Хадсона чувство любопытства. Поэтому, когда ему подвернулась такая возможность (хорошее название для постыдного бегства, да, Док?), он отправился сюда. Хадсон задним ходом заезжает в свой гараж, который он снимает на период своего временного пребывания в Англии. Оно затянулось на гораздо больший срок, чем он рассчитывал, но ничего не поделаешь. Ещё раз вздохнув, он закрывает за собой дверь и остаётся в темноте, так и не включив свет. Вечер вступает в свои права: в окнах слабо проблёскивает свет фар проезжающих мимо машин, размеренное звучание их движков (слишком тихое на взгляд Дока) раздаётся с улицы. Здесь всё застывшее, медленное, скучное, лишённое цвета…       …Лишённое ярко-красной расцветки, без жёлтой молнии и багровых языков пламени — всё кажется серым и безрадостным. Звуки моторов — заглушёнными и разительно отличающимися от раскатистого журчания гоночных машин. Хадсон не скрывает от себя, что он скучает. Скучает по дням, проведённым с Молнией вместе. Сколько гонок они выиграли вместе. Да, ездил сам МакКуин, но победа была общей. Так говорил новый чемпион, счастливо сверкая фарами и задорно выкрикивая: «Кчау!». Два кубка Поршня подряд — две большие победы, лёгкие и простые, которые Молния взял, смеясь. Док считал, что причина всему — упорство молодого гонщика, а Молния смеялся, отнекивался и смотрел на него фары в фары, так пристально и открыто, что Хадсон не мог отъехать в сторону. Тогда Хорнет и понял, что любит его. Любит неправильно: глубже, сильнее, горячее, чем можно надо. Его отъезд (позорный побег!) был отличным выходом. Только вот сердце считало иначе. Зато у него были письма: десятки звуковых сообщений, записанных МакКуином в его гараже — разве Хорнет не узнал бы свой размерно-тикающий хронометр? Они приходили с опозданием из-за большого числа промежуточных городов — прожив бок-о-бок с Сержантом, научишься кое-каким военным трюкам. Только, несмотря на все эти явки-пароли-адреса, Док всё равно хотел, чтобы Молния его нашёл. Хотел, но боялся. Голоса на улице становятся чуть громче, и это разительно отличается от монотонных вечеров в этом пригороде Англии. Поэтому Док не выдерживает и тоже выезжает из гаража, чтобы посмотреть, что же творится снаружи. Причиной всеобщего волнения стал какой-то тёмно-синий автомобиль, который плотным кольцом окружили другие машины. Среди них Хадсон замечает своего соседа, Кирка, и его друга, ещё Нэнси и Нэда — семейную пару, живущих к нему ближе всех. Тачки толкаются и не дают ему рассмотреть новоприбывшего, но Хорнет всё же замечает у него на боку надпись «Стремительный» и хмурится. Нет, конечно, эпитет — не собственность Дока, и понятное дело, что юнцы то и дело обзаводятся какими-нибудь «громкоговорящими» прозвищами.       — Хадсон Хорнет. Его зовут Хадсон Хорнет, вы должны его знать. Он — звезда гонок Наскар в пятидесятых годах…       — Когда? — удивлённо сигналит какая-то из молоденьких автомобильчиков с неоново-синей буквой «Ш» на капоте. Док прищуривается — одна из поклонниц Джексона Шторма. — Такой старик!       — Прикрой капот, — зло просит её незнакомец, и у Хадсона движок затухает от удивления.       «Этот голос…»       — Док Хадсон — один из лучших гонщиков своего времени и самый умелый ездок на грунтовых дорогах. К тому же, он…       — Он сейчас перегреется от смущения, если ты и дальше будешь за него выхваливаться, — обрывает его Док, с трудом лавируя между столпившимися машинами. Молния (а это именно он!) разворачивается к нему и обескуражено хлопает фарами:       — Док… Вы… Стоящие рядом машины никак не благоволят радостному ощущению встречи, и Док, моргнув поворотниками, зовёт Молнию за собой:       — Давай прокатимся. МакКуин послушно направляется за ним, и они выезжают на более-менее свободную дорогу, ведущую в сторону парка.       — Док, — снова начинает Молния, едва они отъезжают достаточно далеко от проезжей трассы, — ты жив. Хадсон останавливается и смотрит на своего ученика, у которого подозрительно блестят фары.       «Что это? Масло потекло или конденсат скопился?».       — Как ты можешь в этом убедиться, я действительно жив.       — Док… — шумно выдыхает Молния и подъезжает к нему, утыкаясь левым крылом в его бампер. Металл Маккуина горячий. Оно и понятно — ехать столько дней без перерыва. Это почему-то приятно. Ещё очень приятно видеть обновлённую покраску — ясное дело, в честь кого покрасился.       — Я так счастлив видеть тебя живым! Пожалуйста, Док, никогда, больше никогда так не уезжай. Мне было так плохо без тебя, — голос становится всё тише, а включённый кондиционер заглушает последние слова. Хорнет напрягается, чувствуя, как по системе зажигания пробегают электрические искры.       — Я знаю, — справившись со своими эмоциями, отвечает Док. — Я получал твои письма. Молния чуть сдаёт назад, чтобы посмотреть прямо в фары Хадсона.       — И я получил твоё, — с нажимом на последнее слово отвечает перекрашенный автомобиль. Топливовоздушная смесь в цилиндрах клокочет и бурлит, и Доку приходится прокашляться, чтобы он смог ему ответить:       — Это было давно.       — А что сейчас? Что-то изменилось? Молния нервно трёт шинами по грунту, стирая резину. Док смотрит на его колеса — шипованные потому, что он больше не гонщик. И больше не тот мальчишка, который пытался выиграть кубок, эгоистично идя к своей цели. Молния стал взрослой машиной, а синий цвет придаёт ему ещё больше серьёзности. Но сколько бы не менялся Молния и снаружи, и внутри, чувства Дока к нему не изменились.       — Нет, — признаётся Док, ощущая, как в первичной обмотке возникает неконтролируемое напряжение самоиндукции. Такими темпами у него разряд скаканёт, и накопитель энергии перегорит. Молния удивлённо смотрит на него, не в силах поверить в то, что только что услышал:       — Что?.. Док вздыхает, но не успевает и фарами моргнуть, как Молния подъезжает к нему, впечатавшись во всё правое крыло всеми своими тремя тысячами фунтов. Его тёплый металл приятно согревает, а урчание мотора внутри странной дрожью передаётся на капот Дока. Система охлаждения не справляется, и Хадсон что-то невнятно бурчит, пытаясь отъехать, но Молния не даёт ему это сделать.       — Я так скучал, — признаётся МакКуин. Соприкосновение бамперов происходит неловко, неаккуратно, но — долгожданно.

***

      — Перед отъездом я отправил тебе письмо. Ты получил его? — интересуется Молния и чуть сбавляет скорость, чтобы посмотреть на едущий рядом автомобиль.       — Не успел. И что же ты там было?       — Я говорил, что хотел бы, чтобы ты своими глазами увидел Круз после победы. Она так счастлива, глядишь — взорвётся от переполняющего углекислого газа.       — Ну-у, — задумчиво протягивает Док, по-прежнему удерживая ровный темп движения. — Думаю, я могу это сделать. С радостью познакомлюсь с твоей ученицей. Молния улыбается, и они одновременно прибавляют скорость, увидев знакомый указатель: «Трасса 66».