Деревья умирают стоя...

Сигаретный дым окутывает меня с головы до ног. Делаю еще одну глубокую затяжку и, потушив, отбрасываю сигарету подальше. Теперь этот дым стал моим смыслом жизни. Потому что только он напоминает мне о том, кого я потерял. После того злополучного лета прошло очень много времени. Мне уже восемнадцать. Все изменилось. Мейбл замкнулась в себе. Она стала прятаться от проблем, а когда ее о чем-то спрашивали, лишь вечно охрипшим голосом шептала: — Меня нет. Мейбл уехала жить в Свитербург. Она еще думает, я ее не простил. Как я не пытался ее убедить, она лишь отмахивалась, а потом начинала плакать. Это еще было нормальным, ведь депрессия бывает у всех. По настоящему мне стало страшно, когда в один из дней Мейбл вернулась из школы и закрылась в своей комнате. Я долго стучал, но она не отпирала, и я слышал лишь рыдание и удары кулаков по стене. А когда дверь отворилась, я в ужасе застал сестру сидящей в груде обрезков и кусков шерсти. В них я узнал ее любимые свитера. Это был звоночек. Но Странногедон изменил не только такую дружелюбную и веселую Мейбл. Когда я в последний раз видел Зуса, от его неуклюжести и пухлости не осталось и следа. Меня встречал серьезный худой мужчина, обросший щетиной. От дяди Стэна и дедушки Стэнфорда не было никаких вестей уже пять лет. Никто не знал, что с ними случилось. Говорят, их корабль затонул в Тихом океане, но я не хотел в это верить. Неизменным в моей жизни осталось только одно воспоминание. Оно все так же живо крутилось в моих мыслях и не давало покоя исстрадавшейся душе. И в этом воспоминании жил Билл. Именно у него я перенял привычку курить, прожигая лёгкие дымом. Он-то демон, ему ничего не будет. А я медленно убиваю себя. Это страшит сильнее помешательства Мейбл. А еще он приходил ко мне во снах. Сначала лишь мельком, потом все чаще и чаще. Демон говорил со мной, просил, чтобы я шел за ним, потом приказывал. Я боялся его? Нисколечко. Даже после того, что он сделал с теми, кто был мне дорог, я не страшился желтоглазого гада. Даже прежняя ненависть, медленно исчезающая с годами, казалась мне теперь чем-то далеким и невероятно глупым. Мне даже чудилось, что я скучаю… Конечно, все это глупости. Закуриваю вторую сигарету и долго кашляю. Курение явно не идет мне на пользу… *** Я перестал понимать происходящее, когда от Стэнли пришло письмо. В нем было сказано, что Стэнфорд героически погиб, сражаясь с гигантским кальмаром. Я поверил, но потом долго плакал, запершись в своей комнате. Это было тяжело. Потом заболела Мейбл. Просто в один солнечный день слегла с температурой под 40 градусов, но даже тогда не перестала молчать или плакать. И это не лечилось ничем. Потом началась лихорадка. Она как в бреду шептала что-то неясное, пока однажды не проговорила мне прямо на ухо: — Билл ждет тебя, Диппер. Тогда я испугался… А затем пришло послание от Венди, в котором она рассказывала, что выходит замуж за Робби. Это добило меня окончательно. А Билл все так же обитал в моих воспоминаниях, вытесняя оттуда родственников одного за другим. Скоро я стал забывать Зуса, потом из памяти стерся образ Стенли и Стэнфорда. Затем Венди. Последней, кем я еще дорожил, стала Мейбл, которая с каждым днем все приближалась к своей кончине. Я не хотел потерять и ее, поэтому решил принять срочные меры. Ну что, Сайфер, я принимаю твою игру! *** Пять лучей пентаграммы, пять свечей и рисунок в центре черным карандашом. Я уже чувствую твое присутствие, но пока не вижу. В комнате становится холодно, а потом из тьмы выплывает твоя стройная фигура. Ты смотришь на меня желтыми глазами и ухмыляешься. Неизменная трость в руках, бабочка, которая на этот раз почему-то белая, и цилиндр. Желтый пиджак и брюки сидят на тебе как влитые. Интересно, снимал ли ты их хоть раз? — Ну здравствуй, Сосенка, — смеешься и прожигаешь меня глазами, — Соскучился по мне? Не отвечаю и лишь продолжаю молча сверлить тебя взглядом. Ты нисколько не изменился с нашей последней встречи. Все такой же заносчивый, норовящий проникнуть к тебе в голову и, да, невероятно привлекательный. Заливаюсь румянцем от таких мыслей, но ты, ничего не замечая или просто делая вид, как ни в чем не бывало продолжаешь: — Ты все-таки обратил внимание на мои маленькие шалости, Сосенка. Я так и знал, что ты одобришь, — Еще и усмехаешься, гад! — Так это ты! — не могу больше молчать, — Как ты не можешь понять, что убиваешь мою сестру! — вспоминаю обо всех остальных и тихо добавляю, — Мою семью… Смеешься. — Для этого я и здесь, — как-то слишком ласково, — Я предлагаю сделку. Я не трогаю твоих родных, возвращаю Звездочке ее веселость и жизнерадостность, воскрешаю Форда, а взамен ты должен мне всего лишь маленькую услугу… Ага, однажды я уже заключил с тобой сделку, и это вылилось в нечто ужасное. Но жизнь сестры для меня сейчас важнее всего. — Чего ты хочешь? — спрашиваю с опаской. А ты лишь смеешься мне прямо в лицо. — Мне всего лишь нужно твое тело… — В каком смысле? — ты не мог сказать так прямо, поэтому я опешил. — Во всех, — похотливо облизываешься, и только тут до меня доходит. — Нет! — кричу так, что казалось, мой голос услышал весь мир. Но ты лишь снова засмеялся, так громко, что заглушал мой отказ. — Хватит притворяться, Сосенка. Тебе же плевать на родных. Я вижу тебя насквозь. И в последние несколько лет у тебя только два желания. Ты хочешь лишь курить и меня. Признайся в этом хотя бы себе, — ты в чем-то прав. Я действительно начал осознавать, что полюбил старого врага. Но в одном ты ошибаешься. Я не брошу свою сестру умирать. — Я согласен, — так тихо, будто хочу скрыть это. Ты удивлен, я это понимаю. Но и торжествуешь. Конечно, ты получил себе в услужение куклу. Пожимаю твою холодную руку, объятую синим пламенем. Договор заключен. Обещание ты нарушить не сможешь. — Ну что, Сосенка, теперь поиграем… — ухмыляешься. Хочу кричать, бить тебя до потери сознания, но терплю. Сделка нарушится, и я умру. Медленно подходишь ко мне, а потом резко целуешь. Сколько раз я представлял это, но не хочу показаться покорным или слабым, поэтому долго не отвечаю. Ты властен, ты безумен. Поэтому тебе все равно на мою строптивость. Ты лишь страстно целуешь меня, кусая почти до крови то верхнюю, то нижнюю губу, твой язык проникает в мой рот. Я пытаюсь вытолкнуть его, но только помогаю этим. Кажется ты хочешь до дна выпить мою душу, и я медленно пьянею. От тебя, от этих поцелуев. Переключаешься на шею, оставляя алые засосы, будто говоря, что хозяин здесь ты, и никто не имеет права трогать меня — твою собственность. Руки давно господствуют под моей серой футболкой. Ты с подозрительной нежностью оглаживаешь мой живот, а потом резко раздираешь тонкую ткань. Я от неожиданности отрываюсь от созерцания твоих губ и смотрю прямо в глаза. Ты улыбаешься, значит все хорошо. Я не знаю, почему верю тебе, но мне хочется это делать. Ты снова целуешь меня, но на этот раз не так страстно и глубоко, а лишь мимолетно касаешься моих чуть приоткрытых губ, а потом переходишь к соскам. Медленно, так медленно, что хочется выть от нетерпения, обводишь их языком, посасываешь, покусываешь, и так хорошо, что хочется кричать всему миру, что я теперь самый счастливый раб. А потом ты опять переходишь на мои губы, сминая их своими, а сам в это время снимаешь, почти сдираешь с себя одежду. Господи, какой же ты красивый, когда стоишь вот так передо мной, без футболки и брюк, раскрасневшийся и, кажется, счастливый, но я боюсь признаться в этом даже себе, а лишь наслаждаюсь этим моментом, пока ты вдруг резко не хватаешь меня за волосы и не опускаешь на колени. Хочу стянуть с тебя светло-синие боксеры, но тут ты практически властно прикрикиваешь: — Без рук, Сосенка. Это унизительно. Очень. Но я хочу доставить тебе наслаждение. Странное желание для раба, правда? Да. Поэтому исполняю твое желание, пытаясь стянуть ненужный предмет одежды зубами, но это никак не удается, сколько бы я не пытался. Наконец ты сжалился надо мной и сам снял их. И ухмыльнулся, когда я в смятении и смущении пялюсь на его почти идеальный член: не маленький, но и не большой, увитый венками. — Ну чего ты ждешь, Пайнс, — спрашиваешь одновременно и приказывая немедленно приступить, и как-то ласково. И я не удерживаюсь, провожу по головке языком, а потом резко заглатываю полностью. Слышу, как ты стонешь, и незаметно улыбаюсь, а потом просто начинаю чертить узоры на твоем члене, то вбирая его в рот, то резко выпуская. Я знаю, как тебе хорошо. Но внутри я не понимаю, для чего делаю это. А хотя, плевать на сомнения, хочу слушать твои стоны вместо музыки на ночь. Чувствую, что ты скоро кончишь. Неужели это все так быстро закончится? Зря я разочаровался в тебе. Резко выходишь из моего рта и несколько секунд пытаешься отдышаться. А потом улыбаешься, весело подмигиваешь мне и тихо говоришь: — Надеялся, что так быстро отделаешься, Сосенка? Мы только начали! Ты садишься на единственный в комнате стул и толкаешь меня к себе на колени. Предвкушая что-то веселое, способное прийти в голову только такому, как ты, покорно падаю животом на тебя. Ухмыляешься, видя, как я хочу тебя, а потом шепчешь мне прямо в ухо, обдавая кожу своим горячим дыханием: — Ты был плохим мальчиком эти несколько лет. Я видел все твои сны, и мне они показались достойными наказания. Считай, Сосенка. Я не успеваю опомниться, как твоя увесистая ладонь с силой ударяет меня по одной ягодице, а потом мягко поглаживает. — Один… — шепчу я, и как только ты это слышишь, на ягодицы снова приходится удар. Мой стон смешивается с криком боли, но я покорно считаю. А ты все шлепаешь меня, а потом заглаживаешь следы. Уже двадцать. Я охрип от стонов и криков, мое желание уже так велико, что мне бы достаточно было одного касания. И вдруг моя пытка прекратилась. Я непонимающе смотрю на тебя, но ты лишь усмехаешься и, ничего не говоря, вставляешь в меня сразу два пальца. Без смазки! Только после приступа боли, от которого перед глазами заплясали искорки, вспоминаю, что ты демон, и смазка все же была. Как только я отхожу от неприятных ощущений и начинаю сам насаживаться на твои пальцы, к ним прибавляется третий. Но мне уже все равно, хочу тебя и только тебя. И ты похоже, поняв это, резко заменяешь пальцы своим членом и по чистой случайности сразу попадаешь по простате. Стону, а ты целуешь меня прямо в губы и начинаешь вдалбливаться в податливое и зовущее тело. Я уже визжу под твоим напором, мне так хорошо, что это не описать ни одним из существующих в английском языке слов. Ты с рыком кончаешь прямо внутрь через десять минут безумного, безудержного наслаждения, и заставляешь кончить меня, быстро надрачивая. А потом мы долго лежим, и я почему-то улыбаюсь, хотя только что со мной развлекался, как с куклой, мой старый враг. *** На следующий день Мейбл пришла в себя. Температура спала, и она снова стала той, которой была пять лет назад — веселой девчонкой с горящими от восторга глазами. От Стенли пришло письмо о том, что с его братом все хорошо, и что это был лишь долгий обморочный сон. А ты пришел снова и снова заставил меня стонать под тобой. Ты не делал мне больно, не бил, лишь ласкал и дарил наслаждения. И я понимал, что люблю тебя. Именно ты стал моей опорой, когда мать тяжело заболела. Ты, незримый остальным, сидел рядом, когда мы были в больнице, и позволял плакать тебе в плечо. И как ты был счастлив, разделяя восторг вместе со мной, когда она вернулась целая и невредимая. И я понял, что не стал твоим рабом, чего так боялся, я стал тобой, твоей частью, твоим сердцем. И вот мы стоим на крыше пятиэтажки. Ты смотришь вниз, покуривая сигареты и разглядывая окрестности. От тебя пахнет лавандой и мятой, которые дурманят мою голову. А я прижимаюсь к тебе, пальцами гладя твои светлые волосы, и слушаю биение твоего сердца. — А знаешь, Сосенка, деревья всегда умирают стоя? — сказал ты, затягиваясь и скрываясь от меня в облаке дыма. — Это почему же? Ты не ответил и лишь улыбнулся. Размышляю над твоей фразой. Ты всегда говорил что-то подобное, бредовое и неясное, но сейчас… — Пожалуй, ты прав, — шепчу я ему на ухо. А потом мы долго молчим. Ты все еще куришь, затягиваясь и теряясь дыму, а потом вдруг поворачиваешься ко мне и говоришь: — Я, кажется, люблю тебя, Сосенка, — а потом страстно целуешь меня. — Я тебя тоже, — шепчу ему в губы и улыбаюсь…