нельзя

Карен чёртовый ангел — улыбается так, что зубы сводит, словно съел что-то сладкое в огромном количестве. Такой, как она, быть нельзя. Нельзя подолгу смотреть, словно всё-всё-всё знаешь (а она знает. хрен пойми откуда, но она проницательна, как рентген), а она смотрит. И улыбается — взгляд опускает, волосы убирает назад. Мешают. А она мешает падать на самое дно. Сломанный лифт нельзя было починить. Но она сменила в нем лампочку, сменила сожжённые кнопки на новые и даже коврик постелила. Велком, блять, велком. Нельзя быть как Карен — нельзя выжидать, строить собственные теории, ошибаться, лезть не в свое дело. Но кто её остановит? Скорее всего она сама остановит планету, прокрутит её в нужном ей направлении, кивнет и скажет: «Ну, можно и продолжить», и снова полезет туда, куда ей нельзя. Нельзя даже плакать так, как она — смотреть на небо (потолок, че там сверху окажется), поджимать губы и шептать: «все в порядке». Да нихрена, Карен, подобного! И с ней не поспоришь. Нельзя такой быть. — Ты играл в русскую рулетку? — Каждый вечер перед сном думаю — проснусь утром или нет. Считается? Нельзя так смотреть, нельзя. Своими голубыми глазами, которые даже в темноте не меркнут — прямо в душу, освещая там самые пыльные уголки и выискивая нечто. — А я играла. Нельзя быть как Карен. Русская рулетка — для ебанутых, которым терять нечего. Для Фрэнка, например, для любого торчка с улицы, но не для Карен. Ей нельзя, но кто попробует запретить? — И че? Проиграла? Блять, пожалуйста, нельзя так улыбаться. И смеяться тоже нежелательно. — Да мне тогда повезло, — Карен небрежно ведет плечами и рукой тянется к полупустой банке пива (заплатила она за нее, безусловно, сама). Взгляд точно устремлен дальше, чем в заляпанный экран телевизора. Как-то паршиво на душе становится. Карен нельзя быть частью какого-то говна. В прошлом, будущем, настоящем — без разницы. Она ангел. Её на божьем суде без очереди пропустят в то место, о котором все мечтают. — Ну, мне тоже везет — я просыпаюсь. Нельзя обнимать так, как обнимает Карен. Отдавая всю себя и полностью доверяя. Передавая тепло, держась самой, но заставляя держаться самому. Нельзя целовать так, как целует Карен. Убирая вкус горечи с губ, заставляя задыхаться от переизбытка чувств. Заставляя желать большего, желать отдать все, при этом ничего не имея. К черту ломая все стены — к черту, черту, черту. Касл запрограммирован со своим лифтом лететь вниз — на дно гребаного ада, сгребая за собой все дерьмо, что есть в мире. А Карен в лифте разбитое зеркало сменила на новое и сказала: «Оно стройнит». Касл не смягчается. Стреляет все так же уверенно, бьет до хруста кости. Просто в лифте временные неполадки, которые он устранить почему-то не может. Карен печатает то, что ей печатать нельзя. Приходится провожать ее от работы до дома по вечерам — так, конечно, чтобы она этого не видела. И все начинается по кругу. Карен смотрит, улыбается, смеется, обнимает, целует. Вляпывается в дерьмо, плачет, смотрит, улыбается, смеется, обнимает, целует. Нельзя делать так, как делает Карен. Поклялся защищать ее, поэтому лифт едет. Но Карен можно все. А с неполадками и потом разобраться можно.