Guardabosques

Весна. Донне Ламанчской едва-едва третий десяток и вечно не хватает времени, а ещё у неё с детства аллергия на дипломатию, сплетни, общих знакомых и столь любимую обществом игру в «испорченный телефон» - ту самую, в которой ты говоришь правду, но какое это имеет значение, когда твои слова дойдут до третьих-пятых-сто двадцатых рук и будут перевраны до неузнаваемости. У неё приступы паники, куча идей-фикс и слишком мало денег, чтобы тратить их все на успокоительные. Самой себе она напоминает бабу с пустым ведром – вроде бы идёт себе по своим делам, ничего враждебного не замышляя и даже не подозревая, что какой-нибудь отдельно взятый Достоевский у себя в голове вообразил её дурной приметой. Достоевского Донна не любит – но диву даётся, почему он впускает в свою жизнь зацикленных на собственном эго и угрожающих его счастью личностей, а вселенским злом считает только её, причём заочно. Достоевский типичный этик до мозга костей и со всеми вытекающими последствиями – никогда не развяжет конфликта сам, как же, не по-Гуманистски марать руки о базарные разборки, когда есть игнор-листы и тьма общих знакомых. Драйзер ненамного старше Донны – всего на каких-то весны три-четыре – и почти точно так же обрастает идеями-фикс, болезнями, друзьями, врагами и ценностями, которые надо защищать и отстаивать. Драйзер не любит конфликтёров и эту конкретную недотёпу в особенности, но опять и опять с непонятным упорством выслушивает её перемежающиеся нецензурной руганью истерики на тему уже набившего оскомину родственника, которого даже успел чуть ли не возненавидеть сам. Общих знакомых он игнорирует, хотя иногда, не стерпев очередного приступа Ламанчской, идёт выяснять отношения, за что получает с обеих сторон. Кто его просит? Да никто, собственно. Впрочем, если эта сумасшедшая через полчаса успокоится и перестанет изводить его и себя – значит, оно того стоило. Весну спустя у Донны за спиной диплом, провал и нет сил даже на панику. Дурной приметой она больше не выглядит – да и не перед кем, она чувствует себя так, будто потеряла лицо. Отчасти так и есть – потерпев целую череду мелких, но выбивающих из колеи неудач не видит ничего лучше, чем разорвать связи с прошлым, придумать себе парочку новых имён, а самой подсознательно ждать непонятно чего. Достоевский маячит где-то на горизонте только то и дело пропадающими новостями в какой-нибудь социальной сети и понятия не имеет, что увидит «бабу с пустым ведром» ещё хотя бы раз в жизни. Впрочем, сейчас оно и к лучшему – Ламанчская стала до ужаса суеверной и терпеть не может светить где-то несуразной физиономией, пока не уверена в своём будущем наверняка. Драйзер потерял её след и тоже не то чтобы ищет – но вопрос о её местонахождении иногда всё же возникает сам собой в перегруженной моральными ценностями и прочими высокими идеями голове. В такие моменты он перетряхивает старые связи и вспоминает на время о существовании игры в «испорченный телефон» - мало ли, вдруг кто-то из общих знакомых ещё слышал имя Ламанчской хоть в каком-нибудь контексте за последний месяц? Ему и такой малой крупицы информации может оказаться достаточно, чтобы додуматься до какой-нибудь сверхсложной теории и начать действовать. Ещё почти две весны спустя Донна чувствует себя лавирующей между детством и старостью – так бывает, когда числа «семнадцать» и «тридцать» в паспорте примерно одинаково отдалены от реального времени. Донна разучилась играть и научилась сквозь зубы ругаться на языке тореадоров и инквизиторов. Общих знакомых она видела последний раз чёрт знает когда, да и стёрлись они уже почти все, откровенно говоря, из её памяти. Кроме, естественно, Достоевского – впрочем, вряд ли он ещё слышит грохот пустого ведра вместо негромкого цокота пятисантиметровых каблуков, если случайно встречает её на какой-нибудь общей территории. Это всех устраивает – но Ламанчской непонятно почему приходит в голову, что она вправе требовать объяснений. И действительно вправе – сколько ж можно-то, в самом деле, терзаться каким-то инфантильным болезненным прошлым? Вот только как с этим развязаться – в её этически неподкованную голову пока не приходит. Драйзеру в этом смысле повезло больше – он настойчивее. Найдя новое альтер-эго своей то ли подшефной, то ли недруга, он больше не теряет след – стучится и стучится в закрытую дверь, пока ему не откроют. И ведь открывают же – представьте себе, даже неотёсанные логики не железные и умеют прощать ошибки и просить прощения сами. Драйзер считает Ламанчскую сильной – в чём-то так и есть, ей больше не нужны успокоительные и ждать у моря погоды нет нужды. Ламанчская считает сильным его – он-то дошёл, объяснился, достучался, поставил точку… Она тоже когда-нибудь поставит. Придёт в условленное место в неусловленный срок, гремя невидимым пустым ведром, и от её резкого звонкого «Баста!» оглохнет и Достоевский, и свита общих знакомых, а уж скверные устаревшие испорченные телефоны так и вовсе оборвутся, не выдержав такого количества прямоты за один раз. Драйзер об этом не узнает – если только вдруг донесёт какой-нибудь чудом уцелевший телефонный аппарат. Да и не будет ему больше нужды ждать конфликтных новостей – судьба благосклонно укажет на него маршальским жезлом, столкнув его с подревизной в одной из столь любимых им железнодорожных махин. Не всё же ему подрабатывать покровителем для больных на голову интуитов…