Группа крови IV, резус фактор отрицательный

Занзас ненавидел болеть. Это происходило из самого раннего, пожалуй, детства, когда он болел нередко, как и любой ребенок. Семья бедная — у них было немного денег, да и сидеть дома с малолетним сыном мама слабо могла себе позволить. Нужны были средства на жизнь — хлеб, вода и крыша над головой берутся не из ниоткуда. Тогда Занзас еще недостаточно понимал, но, став старше, уже знал — пусть он погибать будет, а мать, пока он работать не может, пускай работает, ибо ей еще жить и жить. О себе Скайрини особенно не думал. И сейчас, возлегая в палате на четверых, по идее, человек, чувствуя жесткие простыни и непривычный тонкий аромат… невозможной по своей сути чистоты — в варийском-то замке, — он вздыхал тяжело и думал, черт, какого он так опростоволосился!.. Не заметил это, не заметил то, и вот тебе результат — потеря крови и переломы, приходится теперь терпеть эту идиотскую иголку с трубкой в вене. Некомфортно до невозможности. Девятый только что ушел, в последний раз разъяснив приемному сыну все прелести его попадания в больницу. Психов Варии сюда почти не пускают — никакого к ним доверия, Вонгола осведомила босса независимого отряда убийц, что и как, да и свалила. А ему что делать? Мусором называть некого, орать не на кого, стаканы швырять не в кого… спиртное запретили, от работы освободили… Но, на самом деле, Занзас знал еще кое-что. Больничная палата реально была на четверых — две койки, пустые, парень видел перед собой — рядом с ними, с правого боку, стояли белые, с металлическим каркасом ширмы, при надобности раздвигающиеся. И такая же ширма стояла сейчас, развернутая, справа от брюнета — не его, соседская. Занзас слышал, почти чувствовал в полной тишине и покое больницы, как сопит за ней некто маленький, слабый — так яростному Небу представлялся человек, дышавший настолько интимно, что заставлял хмуриться даже бывалого, Скайрини. Он, грубо говоря, вполне себе ждал хотя бы банальнейшей встречи с незнакомцем. То есть, как — он хотел хотя бы увидеть его, большего, по сути, не требовалось. Прошло часа полтора, прежде чем сопение прервалось дерганым шуршанием накрахмаленных простыней, и сосед по палате глубоко вдохнул и выдохнул за ширмой. Кажется, сел. Дальше было тихо, но Занзасу хватило позволить воображению работать самому на себя, как в голове стали рисоваться картинки, двигающиеся, без запоминающегося персонажа, но с ярко-выраженными его действиями. То, как человек за ширмой сел, кладя руки вместе на колени, как чуть огляделся, останавливая взгляд заспанных глаз на садящемся в окне солнце. Как он, посмотрев туда минуты три, широко, но до жути тихо и аккуратно зевнул, после протирая кулачками глаза. Почему-то руки его, заметил брюнет, представлялись крохотными и хрупкими, ладошки тонкими, а пальцы не столько длинными, сколько как раз пропорциональными ладоням. Он почти с замиранием сердца ждал, когда ширму отодвинут, и он сможет лицезреть, прав он оказался или нет. Все произошло иначе. Хоть потакая его желанию увидеть руки незнакомца. Первыми из-за неожиданно скрипнувшей по полу ширмы выглянули тонкие пальчики, на самом деле пропорциональные смуглым, но все же как будто ощущающимся болезненно бледными, ладоням — женским, удивился Занзас, глядя на аккуратно постриженные и покрашенные прозрачным лаком ноготки. Не слишком длинные, не нарощенные, но тонкие, почти аристократические. Скайрини даже подумал про себя: «Надо же, мозгом повредился, что ли, что даже ногти аристократическими чертами теперь обладают…» Пальцы шмыгнули на пододеяльник парня, которым тот накрывался, ибо в Италии априори холод — не такое уж и частое явление. Все же несколько более темные, они выделялись на ткани, и Скайрини отчетливо видел, как нежданный посетитель, скоро осознав, что до живого человека не дотронулся, начал ловить его ногу дальше, неторопливо перебирая пальцами, словно паук — ножками. И через пару десятков секунд, что было ожидаемо, ведь брюнет не предпринимал никаких попыток избежать контакта, паучьи пальчики наткнулись на его ногу, и парень, почти ощущая свое полное право на это действие, резко отодвинул ширму. Перед ним предстала прямо-таки библейская картина: девушка с относительно короткими волосами, распущенными, торчащими во все стороны, после сна так и вовсе образуя где-то в воздухе, над головой, воронье гнездо, приклонившись грудью к койке, от усердия даже вытащив язык, резко подняла на него свои необычайно карие, тепло-медового оттенка, большие глаза с то ли испуганным, то ли ошарашенным взглядом. Она, недолго поглядев в строгие, от природы как бы сердитые янтарно-красные глаза, молча упала лицом в простыни, и плечи ее, костлявые, как она вся, и такие же смугло-бледные, задрожали. Занзас опешил сперва, думая, что девчонка с перепугу расплакалась, но, не успев сформировать в голове достаточно обоснованное отношение и ответ по поводу такого действия, брюнет уже услышал отчетливее те звуки, которые доносились почти при каждом новом вздрагивании незнакомки. Она смеялась. Она, черт возьми, смеялась! Хихикала, тихо, стараясь сдержаться. Занзас даже опешил от такого. И вдруг она резко подняла на него взгляд, утирая костяшкой указательного пальца правой руки выступившую в уголках глаз влагу. Девушка все еще чуть посмеивалась изредка, но старательно заталкивала желание посмеяться в голос поглубже, вскоре протянув соседу левую руку. — Прости, что так внезапно на тебя напала, — и ослепительная улыбка в дополнение, — я немного не проснулась, но с парнем с такой серьезной потерей крови познакомиться хотелось неимоверно! Да еще чертова редкая группа, мда, знакомо… Но не будем о грустном! Меня Тсунаеши звать, для друзей и хороших знакомых Тсуна или Еши — на выбор. А ты Занзас, правильно помню? Глаза, такие яркие и живые на всем этом бледном фоне кругом, светились доброжелательностью, детским любопытством, мелким сочувствием внутри, но от того, вопреки более привычному Скайрини, не становилось неютно, не появлялось в глубинах сознания раздражение, быстро и резко приближавшееся, распаляясь и превращаясь в яркий, горячий, горящий гнев, в ярость, слетающую с его пальцев. Видеть эти глаза было приятно. Они заставляли жить. Заставляли все внутри переворачиваться и становиться так, чтобы смотрящему в карие омуты было хорошо. Другого слова Занзас сейчас не был способен подобрать. — Да, Скайрини… — на каком-то автомате пробормотал он, вскоре приходя в себя. — Стой, а откуда ты все это про меня знаешь? — Оу. — Она села прямо, подмяв под себя колени, приложив как бы задумчиво согнутый указательный палец к уголку губы. Будто думала о чем-то, близком к теме обсуждения, но прямо на вопрос не отвечающем. — Ну, мое полное имя — Савада Тсунаеши, и я — донор той крови, которую тебе переливали. Занзас культурно подобрал челюсть. Как можно более культурно. И сам не понимал — с чего это он так бурно реагирует? — А сразу нельзя было сказать? — только и вопросил он в ответ на почти невозмутимое, простое признание собеседницы. Та хмыкнула, отвечая: — Ну да, и не воспользоваться случаем пару раз вызвать презабавнейшую реакцию самого Босса Независимого отряда убийц? Шутишь? Да мне дедушка запрещал у вас появляться!.. — Это старикан-то? — заинтересованно вопросил брюнет, чувствуя, как удобно пристроилось вокруг него обволакивающее, спокойное и мерное Пламя — теплое, такое непохожее на все, что он когда-либо встречал. То было Истинное Небо. Черт возьми, да, то самое. — Ну да, — опять как бы задумчиво, но вместе с тем столь просто и невозмутимо кивнула Тсунаеши, откидываясь на спинку койки, укрывая ноги одеялом. — Но говорю тебе, ты потерял столько крови!.. Да я в последнее покушение в Японии потеряла меньше! И она говорила, не уставая нарочито сердито ругать Скайрини за неосторожность, удивительным образом не вмешивая сюда его семью и кровь, воспитание и всякое там… Вообще, казалась она такой обычной девчонкой, но брюнет чувствовал — да нихрена это не так. Она умело притворяется, она круто покрывает настоящим характером, диким, необычным, ни на что не похожим, все воспитание и привитые Вонголой и «дедушкой» привычки и все остальное, по списку. Это было влияние ее матери. Но сам Занзас узнал это несколько позже, только когда гордая своим успехом Тсу потащила его знакомиться с семьей — ближе, ведь с семьей Скайрини они оба были более чем знакомы.