По эту сторону мечты

Глава 7

       Проснулась от того, что стало душно, я открыла окно и дверь в комнату, создавая сквозняк. Странно, я не слышала звонка в дверь, но в кухне были голоса: мамы и ещё одного мне не знакомого человека. — О, Тейя, проходи, — мама пыталась улыбнуться, но я видела, как сильно она волнуется. Об этом говорят её напряжённые скулы и немного поднятые плечи. — Здравствуйте, — поздоровалась я с мужчиной. — Здравствуй, Ти.       Этот светловолосый мужчина (хотя, сложно его так назвать, слишком хорошо выглядит) смотрел на меня, так, будто приведение перед собой увидел.       Я села за стол напротив мамы и постаралась прочитать в её глазах, что она сейчас чувствует, и что за мысли в её голове. Ничего подобного. За годы работы в онкологическом центре она научилась скрывать все эмоции. Мама перевела взгляд на Ника, который лишь губами произнёс: «Не спрашивай ничего, сам в шоке». И я стала ждать. — Дети, это… — Майкл Дерексон, — видимо от волнения мужчина торопливо произнес свое имя, перебив маму. Она нервно улыбнулась ему, думая, что этого не заметят. Майкл осматривал нас с большим интересом. — И что вам здесь нужно, Майкл? — с вызовом спросил брат. — Я… Мне... — Ну же, не бойтесь, говорите, — я видела Ника таким злым только два раза: его команда проиграла в финале чемпионата, и вот сейчас. Ещё секунда, и он набросится на мужчину. — Давай, сукин сын, скажи, кто ты!             Брат уже кричал, я попыталась его усадить на место, потому что парень видимо совсем сбрендил: подскочил с места и почти лёг на стол, пытаясь дотянуться до перепуганного мистера Дерексона. Он явно не был готов к такому приёму. — Ник, что ты творишь? — вскрикнула мама и хлопнула ладонью по столу. Я уже ничего не понимала. Ноздри брата раздувались, он весь покраснел, тяжело дыша. — Как ты посмела его впустить, мама? В наш дом, этого ублюдка!       Откуда Ник знает этого человека, и почему он его оскорбляет? «О, Боже, где его воспитание?!» — так, наверное, сейчас бы сказала бабушка. — Ник, сядь немедленно и выслушай его! Живо! На место! — о, этот тон мамы мне не нравился. Раньше она его использовала, когда нам совершенно не хотелось домой с прогулки, или когда Ник вёл себя неподобающе, примерно, как сейчас. — Я не стану его слушать, мама. Я знаю, кто ты, конченная мразь, трус! — он выплюнул эти слова в лицо мужчины, который сидел, вжавшись в стул. — Тебе не о чем говорить с нами, ты упустил свой шанс, папочка.       «Папочка»? Что-о-о? Я посмотрела на маму, потом на Майкла, потом снова на маму, потом на Ника, который уже собирался выйти из кухни, но на этот раз мама его не останавливала. И тут я вспомнила имя нашего сбежавшего папы. Но откуда Ник знает, как он выглядит? — Мам? — тихо начала я. — Что тут, чёрт возьми, происходит? — Ти, я могу всё объяснить, если ты позволишь, — мужчина протянул руку мне навстречу, но я шарахнулась от неё как от больного бешенством пса. — Я понимаю, что это шок для тебя, брата и мамы. Но я здесь, чтобы исправить всё, наверстать упущенное время.       Я поднялась из-за стола, но снова села. Этот мужчина — наш с Ником отец. Человек, о котором я слышала настолько мало, что сейчас не могла понять, реально он тут, или я сплю в своей комнате, и всё это мне снится. Он сидит тут, и так легко собирается всё изменить. Всё просто, вжик, и всё, семья воссоединится. — Что ты несёшь? Упущенное время? Собираешься наверстать те шестнадцать лет, в которых не принимал ни малейшего участия? Пришёл на всё готовое и подумал, что мы встретим тебя с распростёртыми объятиями. «Папочка, как мы рады тебя видеть, так долго этого ждали». Так ты хотел? Так ты мечтал? — Ник влетел в кухню и облокотился на стол около Майкла. — Ты кто такой, чтобы так говорить? Как ты можешь исправить то, что до твоего появления было идеальным? Исправь одно — исчезни, иди вон отсюда и забудь дорогу к этому дому. А если решишь прийти, вызову полицию!       Псевдо-папочка встал из-за стола, посмотрел на маму, на меня, извинился за беспокойство и вылетел из кухни, как снаряд из пулемёта. — Что сейчас такое было? — немного отстранённым голосом спросила я.       Мама, как бы это странно не звучало, улыбалась широкой улыбкой, глядя на своего сына. По ее щеке скатилась одна слеза, первая, которую мы увидели за всю жизнь. — Кажется, сейчас самое время рассказать вам про вашего отца. Этот мямля так и не смог сделать сейчас сам, а опять сбежал, как трус. Ник, сынок, присядь, надо успокоиться. Ты сейчас поступил как настоящий мужчина, я бы не смогла его выпроводить, а ты это сделал по-мужски. За лексикон, конечно, стоит тебя отругать, но не в этот раз. Погодите немного, я принесу коробку и всё расскажу.       Мама ушла, я села рядом с братом и заглянула в его глаза. Он понемногу успокаивался, но все равно его дыхание было сбито. Определённо, сегодня первый раз, когда он вышел из себя на все сто процентов. — Откуда ты узнал, что он тот самый? — Из той самой коробки, которую сейчас принесёт мама. Там много писем и фотографий.       Конечно же, письма я не читал, зато фото хорошо отпечатались в моей памяти. Ехидная улыбочка этого мерзкого парня сразу мне не понравилась. На обороте было подписано «Миша и Лена. 1996 год. Выпускной». Ты сама сейчас увидишь это всё. Я тогда начал испытывать к нему ненависть. Через шесть лет после этого снимка он поступит, как последняя сволочь, оставив маму одну…       Он замолчал, потому что тихими шагами вошла та женщина, за которую Ник может убить даже собственного отца. — Сынок, ты, видимо, давно нашёл эту коробку, что сразу узнал его. Честно признаюсь, он не изменился совсем, ну лишь морщинки появились, а, в целом, неплохо выглядит. Вы не думайте, что я всё это храню, потому что люблю его до сих пор. Нет. Просто это память, а иногда очень важно, чтобы память можно было потрогать или прочитать. Итак, дети, я всегда хотела вас отгородить от этого, от всех рассказов о вашем отце и нашем с ним совместном прошлом. Если честно, я не знала, что он решит объявиться, ещё и в мой выходной, — она попыталась засмеяться, но увидев наши лица, поспешила продолжить. — Я, честно говоря, даже не знаю, с чего начать.       Мы были знакомы ещё со школы. Жили в Ленинграде, который потом стал Санкт-Петербургом. Жили в одном дворе, у Миши была сестра Юля, из-за неё как раз я и стала врачом-онкологом. Она умерла от лейкемии в девять лет. Раньше медицина отличалась от современной — она сгорела на глазах за считанные месяцы. Мы дружили с ней, были одногодками, поэтому ходили в один класс, Миша на два года старше.       Когда Юли не стало, мы сблизились с Мишей, горе нас соединило. Он не мог разговаривать, в прямом смысле не мог, такое бывает у подростков из-за стресса, но через год он пришёл в норму, хотя он и стал очень закрытым.       Это был 90-й год, начало развала Советского Союза. Наши родители почувствовали это на собственной шкуре первыми. Я не стану углубляться в такое прошлое, не важно, кем были ваши бабушки и дедушки, важно то, что они за одну ночь собрали все вещи и утром нас, сонных, увезли в аэропорт. Раньше было проще уехать из страны, чем сейчас, но это мы сделали незаконно. И если кто-то начнёт рыться в прошлом, он обязательно найдёт к чему прикопаться, нас депортируют. Не вас, а нас.       Когда мы приехали в тихий, по моему мнению, Канзас, папа сказал, что ближайшее время пробудем тут. Но через две недели нам снова пришлось уехать сюда, в Тампу. Это был настоящий стресс, мы не понимали, что происходит, но это нас сближало с вашим… с Мишей. Мы остановились здесь, пошли в школу, пытались влиться в коллектив, почти не зная языка. Могу сказать, что было очень трудно, тем более было полно расистов в то время. Унижали не только цветных, ну и тех, кто чем-то отличался от местных.       Всё шло не гладко, бабушка с дедушкой потерпели крах в попытке открыть бизнес, потом они решили заняться чем-то менее опасным.       Прошло шесть лет, с Мишей мы встречались около трех, я была в выпускном классе, шла на стипендию в университет, в который хотела поступить, мне оставалось всего шесть месяцев до диплома, и я узнала, что беременна.       Мы посмотрели на маму, она тяжело вздохнула, будто погрузилась в воспоминания. Они давались ей нелегко. Я положила свою ладонь ей на руку, и она продолжила. — Представляете, какой поднялся шум в наших семьях. Мне не было и семнадцати. Это позор, в то время, — родить так рано. Майкл тогда перепугался больше, чем я. Родители пригрозили ему, собирались лишить наследства, если он не придумает, как исправить положение. Но ему не пришлось ничего делать. Моя мать всё решила за нас. Рано утром, в начале апреля, она затолкала меня в машину и отвезла в больницу. Через несколько часов проблема, как они все назвали того малыша, была решена. Я проплакала весь день, а может и больше. Миша подходил ко мне, пытался разговорить, но я не хотела его видеть. Я мучилась от адских болей, но всем было плевать.       Через шесть месяцев я получила диплом и в июне уехала поступать в университет. Меня взяли сразу, и я решила, что в дом родителей больше не вернусь.       Они меня упрашивать не стали. Переехали в Филадельфию, оставив квартиру мне, чтобы, когда я закончу обучение, мне было, где жить. С Мишей мы не общались года четыре, он мне писал, звонил иногда, но не приезжал. Либо ему было стыдно, либо у него дела шли отлично. Он учился в Нью-Йоркском университете, а я в Чикагском медицинском, и он всегда говорил, что на поезде слишком долго ехать, отговорки сопливого мальчика.       Но мы встретились с ним, неожиданно, в 2001, на вечеринке у Боба. Разговорились с ним, проболтали до самого раннего утра. Он больше не был тем школьником с испуганными глазами, который только что узнал о беременности своей не совершеннолетней подруги.       Он стал настоящим красавцем, все мои университетские подруги говорили это, а я чувствовала, как ураган чувств снова поднимается со дна моей души. Мы решили жить вместе, в его Нью-Йоркской квартире. Всё было идеально, мы катались на старом отцовском мерине, ходили в кино, встречались с друзьями. Это продолжалось до тех пор, пока врач не написал заключение «беременна». И как будто дежавю меня накрыло. Всё как в первый раз. Испуганные бегающие глаза, фразы «я не готов», «как так вышло» и прочее. Как будто видик сломался, и кассета отматывается только до определённого момента и застревает на нём.       Я сказала, что второго аборта не будет, и если он трус и боится потерять свои счастливые молодые годы, пускай, я не буду просить его о помощи. Так и вышло. Утром я получила телеграмму, на которой было написано: «Мне стоит побыть одному и разобраться, что к чему, Милая Лена. Это серьёзный шаг. Дам знать, когда вернусь». Но я не стала ждать его, собрала вещи и вернулась в Тампу. Беременность протекала тяжело, и если бы не родители Терезы, я бы с ума сошла. Они помогали мне во всём, и, тогда ещё, малышка Тери тоже.       А от вашего отца я так и не дождалась открытки, в которой было бы написано, что он вернётся. Нет, он не написал, и даже не позвонил ни разу. Лишь передавал разные вещи с моими родителями, которые первое время делали вид, что им нравится играть в заботливую семью.       И вот прошло уже почти шестнадцать лет. Его сегодняшнего я увидела, так же, как и вы, впервые. И, если честно, этот сукин сын только молодеет. И знали бы вы, какой шок я испытала, увидев его на пороге нашего дома. Здесь все фотографии, письма, кассеты. Если хотите, можете всё это посмотреть.       Мама пододвинула нам коробку, но руки с крышки не убрала. Я слушала её, открыв рот, Ник сохранял спокойствие, но я видела, как иногда он переставал дышать, сжимая пальцы в замке так, что кожа становилась белой.       Я не могла поверить в то, что мама пережила в моём возрасте. Её заставили убить ребёнка. Малыша, которого она уже носила под сердцем. По её глазам в момент рассказа я видела ненависть. К кому? К бабушке, которая заставила её это сделать? К этому подлецу Майклу? Или же ко всем. Кто был к этому причастен? Этого она никогда не расскажет. — Мам, — начала я, но поняла, что ком, застрявший в горле, не даёт мне ничего сказать. — Детка, это всё в прошлом. Всё, что причиняет нам боль, делает нас сильнее, запомни. Я прошла всё, и знаю, что вы никогда не повторите этого. Не допущу. И если вы не захотите с ним общаться, вы не будете этого делать, обещаю. Никто насильно вас заставлять не станет. — Если я встречу его на улице, он почувствует вкус крови у себя во рту, — жёстко сказал Ник, и мама покачала головой. — Мам, скажи, ты мало общаешься с бабушкой, потому что?.. — Да, солнышко, есть моменты, которые мы не можем простить даже самым близким людям, хоть они и хотели как лучше. Тогда меня не спросили, как лучше будет для меня. Они этого не спросили, потому что знали ответ, и он их совсем не устраивал. Но я не хочу, чтобы это передалось и на ваше отношение к бабушке с дедом, наши были напряжёнными с самого моего детства. — Им до нас никакого дела нет, мамуль. Они только и знают, что со своей крысой нянчиться, да в саду навоз ковырять. — Сынок, ты не прав. Они любят вас, ну, просто, по-особенному, своей любовью. Они прожили трудное детство, послевоенное время, примите это. Итак, сейчас вы узнали мою историю, и мне бы очень хотелось послушать что-то интересное о вас, дети мои.       Наша с мамой связь в эти минуты стала ещё крепче. Она слушала нас, поддерживающее улыбалась, говорила, что мы большие молодцы, и что гордится нами. Мы держались за руки и закрытыми глазами загадывали желание. Я загадала, чтобы такие вечера происходили чаще.       Мы перебрались в комнату с попкорном и чипсами, за которыми Ник ходил в магазин, и включили фильм, который я нашла в интернете. Наш настоящий семейный вечер.