Дорогой дневник

«Дорогой дневник, Почему я вообще пишу «дорогой дневник»? Разве мне двенадцать и я похож на маленькую девочку? Хотя… что за стереотип? Я могу обращаться к тебе так, как захочу, ведь ты мой. Поэтому, да, дорогой дневник… » Луи перестал подавать любые признаки жизни на следующие несколько минут, тщательно обдумывая все свои мысли и недосказанные в жизни слова, которые он хотел бы произнести вслух, но всего лишь записывает в свой «дорогой дневник». На самом деле он не был дорогим, ведь дневники называют так не из-за их стоимости, а из-за ценности их содержимого. Этот дневник хранил в себе столько информации, сколько Луи не смог бы рассказать ни одному человеку на планете Земля, хоть насколько бы доверял ему. Разве он может рассказать, например, маме об очередном разочаровании в мальчике, или нежелании разделять с кем-либо свой первый поцелуй? О любви к звездам и шоколадным тортам? Кое-что в дневнике имело большой смысл, кое-что не очень, но ничто не смогло бы сделать его менее «дорогим» для Луи. «Сегодня я снова испытал разочарование. Ты не устал слушать об этом? Даже если устал, то прости, но ты ведь знаешь, у меня больше никого нет, кто смог бы выслушать. Зейн задержал меня при выходе из раздевалки после физкультуры и, как обычно, начал домогаться. Честно, лучше бы он избивал меня. За всю свою жизнь я стал более восприимчивым к боли, нежели к тому, что он делает со мной, когда мы остаемся одни. Я так стараюсь не выходить из аудитории или раздевалки последним, но сегодня что-то снова пошло не так. Ты не заметил, что у меня всегда что-то не так? Забавно, правда? Я чертов неудачник, дорогой, и со мной всегда случается что-то такое, чего бы я хотел в последнюю очередь. Он начал говорить мне свои обычные грязные вещи, о сексе и моей невинности, и он снова заставил меня плакать прямо перед ним. Он так смеялся надо мной, а я так сильно пытался сдерживаться, ведь я, черт возьми, парень, но моя сентиментальность и чувство обиды точно не слышали об этом. Тренер зашел в раздевалку, когда Зейн прижимал меня к стене и пытался поцеловать, и, черт, я так благодарен этому парню, он теперь мой любимый учитель (и не важно, что я ненавижу физкультуру всеми фибрами души). Зейна забрали в кабинет директора, а меня отправили домой, потому что я, блять, залил себя и свою одежду слезами. Наверное, после моего ухода в раздевалку отправили уборщицу, чтобы она отмыла все гребанные слезы с пола. Мою маму вызвали в школу, и это просто ужасно, дневник. Семья — это одна из немногих вещей, которые мне важны, и я не хотел бы, чтобы они знали о моих проблемах в школе. Я удостоил Зейна звания виновника моих сегодняшних порезов. Четыре — как букв в его имени. Его гребаное имя, оно вызывает у меня такой огромный спектр эмоций, что психически больного это свело бы с ума окончательно и бесповоротно, но я ведь не психически больной, я просто несчастный. Мне страшно каждый день, у меня так много проблем, и я так много молчу о них. Проблемы с Зейном, с питанием (кажется, у меня начинается булимия), мои родители разводятся, мои сестры, наверное, ненавидят меня, учитель драмы ставит мне двойки без причины, и, о, осталось слишком мало места, чтобы я писал о всех своих проблемах. Ты скоро станешь лишь исписанной бессмысленными мыслями тетрадкой, потому что количество листков не вечно. Я стараюсь писать почерком поменьше, чтобы тебя осталось больше, или сжимать свои мысли до минимума, но когда я начинаю писать, я не думаю, я просто чувствую. А сейчас я чувствую, что мне плохо из-за тебя. Я настолько глупый, что сейчас плачу из-за тетрадки. Какой же я глупый, дневник. Как бы я хотел, чтобы ты был человеком. Пока, дорогой дневник. » Луи закрывает потертый кожаный блокнот, обложка которого исписана глупыми цитатами и маленькими рисунками и гладит обложку, кусая губы, и понимая еще раз, какой же он глупый. Томлинсон поднимается с кровати и подходит к книжному шкафу, пряча дневник между «Вином из одуванчиков» и детективом Стивенсона. Ведь лучше всего спрятать предмет там, где никто и не подумает, ведь это было бы так банально. Даже если бы мама или сестры узнали, что у Луи есть дневник, они бы не стали искать его среди книг Томлинсона, ведь иногда они бывают такими поверхностными. Он любит их, безумно любит, но все равно они не те, кому он может доверить свои самые тайные мысли и желания. Парень смотрит в окно и видит, что машины матери еще нету, так что он может спуститься на первый этаж и попить чаю, ведь когда она приедет из школы придется прятаться в своей комнате около года или типа того. Луи кладет в кружку листики зеленого чая, бросает несколько листков мяты и мелиссы и полторы чайные ложки сахара, ожидая, пока нагреется вода. Он берет со стола яблоко и делает три укуса, прежде чем его начинает тошнить. Через силу он глотает кусок яблока еще раз, и когда чувствует, что ему конкретно нехорошо, то бросает это гиблое дело и выбрасывает больше половины фрукта в мусорное ведро. Когда Томлинсон заливает чай кипятком и уже хочет забрать его наверх, то слышит звук мотора около окна. Он с ужасом понимает, что его мать приехала из школы в, вероятно, не самом радостном настроении, поэтому бросает чай остывать на кухонном столе, и уносится в свою комнату, захлопывая дверь и закрываясь на замок. Он падает спиной на мягкую кровать и рассматривает плакаты музыкальных исполнителей на стенах, стараясь не нервничать. — Дорогой, открой, пожалуйста, дверь, — звучит мягкий голос взрослой женщины и шатен зажмуривается, сжимая одеяло кулаками. — Давай поговорим, прошу тебя. Почему… почему ты не говорил мне, что этот мальчик пристает к тебе? И долго ты это терпел? Как долго, Луи? Ты должен был рассказать мне, мы сделали бы… — Что мы бы сделали, мама? Что?! С самого восьмого класса меня достают из-за того, что я гей! Одни избивали меня, другие оскорбляли словесно, Зейн же домогался меня в сексуальном плане. Все эти люди настолько мерзкие, мама, мы не могли бы сделать ничего со всеми ими! — Я бы перевела тебя в другую школу, мы бы попытались, Луи! — продолжала громко говорить женщина за закрытой дверью. — Я твоя мать, Луи, и ты обязан мне рассказывать о своих проблемах! — Нет, мама, ничего я тебе не обязан! — кричит Луи, подрываясь на ноги и большими шагами добираясь до двери, распахивая ее. Он смотрит в заплаканные глаза своей матери и сжимает зубы до ноющей боли. — Я не маленький мальчик, и способен разобраться со своими проблемами! — И как же ты способен разобраться? Молчать три года и страдать?! Ты готов держать все это в себе лишь бы не казаться слабым? Поверь, если бы ты рассказал мне лично, это не сделало бы тебя слабым. Ты самый лучший мальчик на Земле, ты мой сын, и я хочу помочь тебе, как бы поздно это ни было. Я люблю тебя, Луи, пожалуйста, помоги мне понять себя. Ты стал настолько закрытым, — Джоанна закрывает глаза ладонями, но на щеки все равно попадает несколько слезинок. Луи изо всех сил старается не заплакать самому, хотя ему было неимоверно больно смотреть на страдания своей мамы. — Ты должна уйти. Не трогай меня, мама. Я справлялся со всем сам, так будет и дальше. Уходи, — Луи закрывает двери даже не посмотрев на свою маму. Он прижимается лбом к холодному дереву и слышит приглушенные рыдания, наконец позволяя собственным слезам упасть на щеки. Он не достоин ее слез. *** «Все еще задаюсь вопросом, почему я родился, дневник. Жаль, что нельзя выбирать, хочешь ли ты родиться или нет. Каким бы замечательным был мир, если бы ты мог выбрать вариант, в котором бы тебя не существовало вообще. Я так устал от того, что я не достоин своей родной матери. Она так много страдает из-за меня, это заставляет меня чувствовать себя еще большим дерьмом, чем я есть на самом деле. Сегодня, когда она плакала передо мной, я думал, что потеряю сознание от внутренней боли. Знаешь, в груди словно возникла огромная дыра, которая засасывает в себя все внутренности и твое сознание, заставляет чувствовать невероятную пустоту, которую пытается заполнить боль. О, черт, и почему учитель драмы ставит мне двойки? Знаешь, я чувствую, будто эта жизнь почти полностью истощила меня. Все это дерьмо делает из меня живого мертвеца, и я слишком задолбался от этого. Может, все-таки помочь себе и моим близким и избавить себя жизни? Просто… бах, и умереть. Конечно, родные будут горевать и плакать, но максимум год, и они начнут обычную жизнь, только спокойную и радостную, без переживаний о неудачнике по имени Луи, что жил на втором этаже рядом с ванной. Дневник, почему мне кажется, что только ты сопереживаешь мне? Только ебаный кусок скрепленной бумаги понимает меня… почему ты не можешь быть человеком? Я купил тебя в том странном индейском магазине, где, казалось, в воздухе летала магия, так почему бы ты не мог быть частью той магии? Стань человеком и помоги мне принять себя в этом гребанном мире. Я уверен, ты был бы таким красивым и чувствительным. Не сентиментальным и плаксивым как я, а нежным и понимающим. С коричневыми, как кожа обложки, волосами, и светлой, как цвет пергамента, кожей. С глубокими ярко-зелеными глазами, как эта ленточка, что служит закладкой. Ты был бы высоким и сильным, как значение тебя для меня. Блять, магии не существует, мне следует перестать быть таким глупым. Но я же все еще могу мечтать?..» Луи падает спиной на подушки и глубоко вдыхает, закрывая глаза и пытаясь отвлечь себя мыслями о книгах и путешествиях. Он хотел бы делиться прочитанным и путешествовать с человеком, который понимал бы его так же, как и дневник. «Ты можешь мечтать. Я мечтаю стать человеком, чтобы обнять тебя, и сказать, что ты самый лучший.» Надпись появляется на страницах светлого пергамента и пропадает спустя минуту, так и оставшись непрочитанной. *** Проходит неделя, и Луи удается извиниться перед своей матерью и, скрывая большинство деталей, рассказать ей о том, как с ним обращались в школе. Он долго и все же успешно уговаривает свою маму, чтобы та не обращалась к директору, и убеждает, что сможет доучиться два месяца, не переводясь в другую школу. Ведь потом будет университет, где всем на всех наплевать, и он сможет жить в своем одиночестве без слишком частых вторжений в него. «Если я доживу до университета», — то, чего не сказал Луи своей маме. Он отправляется с сестрами на прогулку, так как мать вызвали к адвокату по поводу ее развода с отчимом Луи и отцом девочек; они гуляют три часа и Луи даже съедает небольшой круассан, сумев не выблевать его прямо перед своими спутницами. Казалось, сестры не ненавидят его, а мать забыла о обидах, и все должно быть хорошо, но Луи все еще чувствует внутри груди ту дыру, которая за прошедшую неделю не стала меньше. Когда они направляются домой, Томлинсон замечает Зейна, и тот подмигивает ему с жуткой ухмылкой, заставляя почувствовать себя полным униженным ничтожеством и захотеть изрезать руки так, чтобы на них не осталось живого места. Но, придя домой, он сдерживает себя, оставляя лишь пять порезов — столько, сколько букв в его фамилии. Луи не достает тетрадь, чтобы написать о шоке от встречи глазами с Зейном и просто ложится спать, даже не замечая, что уже четвертый день подряд он не прикасался к своему дневнику. *** Луи как раз заходит в свою комнату после очередного учебного дня, во время которого он старался даже не смотреть в сторону Зейна и все так же быстро выбегать из помещений после звонка. Он бросает рюкзак на пол и съедает два сухих печенья, сидя на подоконнике и наблюдая за хмурыми лондонскими тучами, холодным ветром, который разбрасывал на своих крыльях желтые и красные листья, бледной сухой травой и несчастными прохожими, которые вынуждены были добираться домой в такую ветреную погоду. Луи вскрикивает и чуть не падает с подоконника, когда слышит позади себя звук от столкновения чего-то с полом. Он смотрит на упавший дневник, который лежал на деревянном полу раскрытым и улыбается, а через несколько секунд понимает, что вещи не могут падать сами по себе. Он осторожно и твердо встает на ноги, подходит к блокноту и садится перед ним на колени, наблюдая за чистым листком, на котором он не успел еще ничего написать. «Привет» — Блять. «Ты очень давно не писал мне. Около недели, или вроде того. Прости, что тревожу тебя, но я слишком соскучился» — Ебаный пиздец. «Луи, ты тут?» — Блядская ты хуйня. Надписи перестали появляться, но Луи не прекращал материться, наблюдая за красиво выведенными словами, которые начали пропадать через несколько десятков секунд. Он срывается с пола и роется в сумке, доставая карандаш и бежит обратно к дневнику, падая на колени и надеясь, что сделал это не слишком громко, чтобы мама ничего не заподозрила. — «Привет», — трясущейся рукой выводит Луи на тонком листке и смотрит на него несколько минут, но ничего не происходит. Он начинает думать, что сошел с ума за несколько секунд до того, как надпись чужим почерком появляется вновь. «Я рад, что ты ответил». — Боже мой, — тихо выдает Луи и широко улыбается, стирая слезы со щек. — Я, наверное, сплю, ведь это не может быть правдой. — «Ты испугал меня». Ответ не заставляет ждать долго: «Прости, я просто очень скучал. Ты забыл обо мне». — «Нет, не забыл, я просто старался справиться со всем, даже не исписывая листки своими мыслями». «Это глупая идея, Луи. Ты не должен стараться справляться сам, у тебя есть твоя мама. И я. Надеюсь, ты больше не забудешь меня. Тем более, осталось не так много листков» — «Я могу писать карандашом и стирать надписи, чтобы не тратить много места». «И ты говоришь, что ты глупый? Ты гениален, Луи» Томлинсон еще раз широко улыбается и резко щипает себя несколько раз, чтобы убедиться, что это не сон. Но ему было лишь немного больно, новая надпись на странице все еще не пропала. — «У тебя зеленые глаза и каштановые волосы, как я и думал?» «Я не знаю, Луи. Я всего лишь дневник». Тело шатена покрывается мурашками от пяток до самых кончиков ушей, когда он читает очередную надпись. Он не может осознать того, что сейчас происходит, да и, наверное, не сможет никогда. Он так отчаянно убеждал себя, что с ним не может случиться чего-то хорошего, тем более магического, но прямо сейчас красивый почерк заявляет, что все это время его обладатель читал исповеди Луи и отвечает на то, что он пишет в дневнике прямо сейчас. — «Дорогой дневник?» «Да, дорогой Луи?» Парень кратко смеется от того, что у его дневника есть чувство юмора и на несколько секунд он чувствует себя психически больным, но потом это проходит. Он чувствует себя по-настоящему счастливым, а разве может быть что-то лучше простого человеческого счастья?

***

— «Дневник, как думаешь, ты парень или девушка?» Луи проводил очередной одинокий вечер субботы у себя на кровати, попивая теплый зеленый чай с двумя овсяными печеньями — первой его едой за сегодняшний день. Хотя, почему это одинокий? — с ним был его дорогой дневник, который был чертовски приятным в общении, милым, поддерживающим и смешным. Луи старался не думать о том, что всеми этими прилагательными он описывал тетрадку, которая служила хранителем его мыслей и секретов. «Я не знаю, Луи, ты забыл? — я всего лишь дневник». — «Блять, точно». Луи грустно улыбается и кусает печенье еще один раз. Он с радостью отмечает, что ест уже второе печенье, а тошнота даже не появлялась. С такими темпами выздоровления вскоре он сможет завтракать бутербродом и есть на ужин картошку-пюре, и это не могло не радовать. Парень считал, что поправка в здоровье и поднесенное настроение начали прогрессировать не из-за отсутствия домогательств со стороны Зейна или полной гармонии в семье, несмотря на то, что мать все еще часто втягивали в судебный и адвокатский процессы, а все это происходило из-за одного немаленького блокнота с коричневой кожи и светлыми, приятными на ощупь листками. «Не матерись, я не люблю, когда ты это делаешь». Луи громко хохочет и вскоре старается успокоить себя, потому что дверь в комнату была открыта по просьбе матери, и родные начали бы думать, что Луи сошел с ума. — «А ты весь такой правильный, дневник)» «Что значит эта дужка?» «О, точно, я забыл, что ты не просветлен во всем этом. Ты ведь… дневник». Луи иногда ощущал, будто он переписывается в интернете с очень приятным человеком, которого он, к тому же, считал своим хорошим другом. Не было чувства, что это магия. Точнее, конечно же, оно было, но не из-за того, что надписи появляются на страницах не от человеческой руки, а от того, насколько прекрасным был тот, кто оставлял их. — «Это означает улыбку) Я улыбаюсь, потому что ты мне очень нравишься и мне нравится то, что ты мне пишешь. Если бы ты был человеком, я бы обнимал тебя без перерывов». »)» Луи еще раз смеется, а потом мягко улыбается, поднимая дневник с коленей, и нежно прижимает его к своей груди. Отодвигает от себя через несколько секунд, и смотрит на новую надпись. «Я чувствую тепло». — «Ты чувствуешь меня?», — в шоке быстро написал Луи, немного переживая, сможет ли дневник разобрать его взволнованный корявый почерк. «Да. Если бы у меня была человеческая кожа, то от каждого твоего прикосновения у меня были бы мурашки)» Томлинсон моргает и размытым взглядом смотрит на надпись и нежно проводит большим пальцем по ней, чувствуя те самые мурашки, о которых только что писал и дневник. — «Хочу дать тебе имя, чтобы я мог называть тебя как-то иначе, а не просто «дневник». «Но как? Ведь чтобы дать имя, нужно знать, парень я или девушка». — «Ты парень, и точка. Потому что ты мне нравишься, а я гей. Так что мы назовем тебя как-то красиво и оригинально, потому что ты чертовски необыкновенный для меня». «Я не против. Делай со мной все, что захочешь». — »)» Ему нужно время подумать, а пока что: — «Пока, дорогой дневник)» «Пока, дорогой Луи)» *** Закончился последний на сегодня урок, и Луи уже собирал тетрадки в рюкзак, чтобы выйти из аудитории и покинуть школу. У него сегодня было хорошее настроение: учитель драмы поставил ему четыре, абсолютно никто из учеников не прикасался к нему, Зейна не было в учреждении, и он, кажется, придумал имя для дневника. Он хотел назвать его как принца Гарри, потому что дневник такой же благородный и приятный, как самый настоящий принц. Его несуществующий принц защищал его от внутренних драконов. Томлинсон был последним из учеников, и он уже направлялся к двери, как всегда утыкаясь взглядом в холодный на вид пол, когда дверь хлопнула. Шатен резко поднял взгляд и обнаружил, что теперь в аудитории не один. — Привет, Лу, — дерзко улыбается Зейн и прячет какой-то ключ в задний карман черных джинсов, медленно снимая свою кожанку. — Не хочу, чтобы она сковывала мои движения. — Пропусти меня, мне нужно к… — Луи затыкается, понимая, что этот мудак, да и вообще никто не поймет того, что Луи был влюблен в свой дневник, которого два часа назад еще и назвал именем принца Соединенного Королевства. — К кому, малыш? Завел себе кого-нибудь? — брюнет подходит к учительскому столу и садится на него, скрещивая лодыжки. — Это не твое дело, отдай мне ключ, — строго потребовал шатен и Малик громко усмехнулся, потягиваясь на столе. Парень мысленно рычит и подходит к окну, отмечая, что они находились на третьем этаже. — Поцелуешь меня — и я отпущу тебя к твоему суженому, — Малик вновь поднялся на ноги, подходя к Луи, который на этот раз не отступал назад. Он чувствовал невероятную силу в груди, что появлялась от желания скорее попасть к своему дневнику. — Никогда в жизни добровольно я этого не сделаю, ублюдок, — прорычал шатен и отпихнул Малика, проходя к двери и толкая ее несколько раз, надеясь на непонятно что. — О, у твоей огромной задницы появился характер? Ну ничего, я вытрахаю это из нее, — Томлинсон не успел и вскрикнуть, как его с жесткостью развернули и впились в губы грубым поцелуем. О, нет, не таким должен был быть его первый поцелуй. Луи почти что визжит Зейну в губы, пытаясь отодвинуться и прервать поцелуй, но все попытки не заканчиваются успехом, и тогда он соображает кое-что другое. Шатен сильно кусает одноклассника за губу и тот отстраняется, сплевывая кровь и смотря в глаза Луи своими со свирепостью и желанием уничтожить. Шатен начинает громко кричать и бить в дверь, пытаясь сделать так, чтобы хоть кто-то услышал его на этом проклятом заброшенном после уроков этаже. — Тупая шлюха, — рычит Малик и отбрасывает рюкзак подростка в сторону, сжимая его за волосы и притаскивая к учительскому столу. Луи сопротивляется со всех сил, но Зейн был гораздо сильнее — любой был сильнее Луи, по его мнению, поэтому его просто бросают спиной на крепкое дерево и повторно впиваются в губы, через несколько секунд переходя с грубыми поцелуями на шею. Томлинсон чувствует, как ему ставят жгучие засосы, и слезы скатываются на щеки, разбиваясь о твердое светлое дерево. Зейн хватается за задницу Луи и грубо сжимает ее, после начиная стаскивать его штаны вниз по бедрам. Луи слышит тихие шаги за дверью и повторно кричит, срывая глотку, мечтая быть услышанным. Он слышит как кто-то пытается открыть двери ключом и всхлипывает, еще раз отпихивая Зейна руками, но тот не слышал ничего, кроме своей похоти. Луи жмурится и всхлипывает как раз перед тем, как Зейна с силой отрывают от его тела и звучит голос того самого преподавателя драмы. — Луи, Луи! — парень открывает глаза спустя несколько секунд и смотрит как преподаватель прижимает тело дергающегося Малика к парте. — Он успел что-то сделать? — Он уничтожил меня, — шепчет Луи и всхлипывает, рывком натягивая штаны и хватая рюкзак с пола, уносясь из проклятой аудитории в этой проклятой школе. *** Что еще плохого может случиться в день, когда тебя чуть не изнасиловал тот, кто до этого так долго издевался над тобой? Луи до последнего не хотел верить, что Зейн решился на этот шаг. До этого он только прикасался к нему и пытался поцеловать, но сегодня, черт возьми, он истерзал его шею, словно стервятник, и почти снял его штаны. Что бы блять было, если бы не учитель драмы? Луи знает что, но он не хочет об этом думать, пока бегом добирается до своего дома. Он влетает в дом чуть промокшим от пота и мелкого дождя, который за несколько минут успел превратиться в настоящую грозу. Луи любил смотреть на грозу, но сейчас это угнетало еще больше. — Что он тут делает? — грубо, словно выплевывая яд спрашивает Луи, смотря на своего отчима, который сидел за кухонным столом и пил чай вместе с его мамой и сестрами. — Пришел забрать хлам из гаража? — Боже, Луи, что с тобой случилось? — с шоком спрашивает Джоанна, поднимаясь со стула. Он видит шокированные взгляды девочек и понимает, что нужно было сначала подняться в комнату и надеть кофту с шеей и вытереть слезы. Он представляет свой вид: мокрая одежда и волосы, синяя от засосов шея, опухшие губы, красные глаза. — Еще раз спрашиваю: что этот говнюк делает тут? — рычит Луи, сжимая в руках рукава худи. — Луи, не называй так своего отца, — выдыхает женщина, шокированная всем происходящим. — Во-первых: он мне не отец. Во-вторых: не может не быть говнюком тот, который бросил свою жену и дочерей. — Ты прав, Луи, — выдыхает Марк Томлинсон, которого Луи когда-то давно считал хорошим человеком. — Мне жаль, что так случилось. Я хотел бы все исправить. Я и твоя мама погорячились с разводом. Я понял, что никогда не был более счастлив чем с матерью моих дочерей. Луи выдыхает с широко раскрытыми глазами и ртом и заливается громким истерическим хохотом, сгибаясь в коленях и чуть ли не рыдая от смеха. Или не от смеха. — Вы, блять, издеваетесь надо мной, — выдыхает парень и вытирает глаза от слез; и прежде чем его мама начала говорить о его ругани, он продолжил: — мама, ты плакала каждый день, с того дня, как он изменил тебе с той шалавой, а вы, девочки, вы так сильно страдали без отца. Вы готовы простить его только потому, что он опомнился и вернулся назад? Вы так сильно не цените себя или что? — Луи, девочкам нужен отец, мы готовы простить его. — А что насчет тебя, мама? Ты готова продолжать жить с ним в одном доме, спать в одной кровати с тем фактом, что он может в любой момент повторно изменить тебе. — Я никогда не предам твою маму вновь, Луи, — снова влезает Марк и Луи сверлит его диким взглядом. — Это ты говорил у алтаря! — орет Луи и отворачивается, глубоко вдыхая и поворачивается назад. — Во всяком случае — я не собираюсь жить в этом доме, пока этот ублюдок живет здесь. На сегодня мне хватило мудаков. Томлинсон поднимается в свою комнату, не слушая криков своей матери и девочек. Он собирает немного своей одежды в спортивную сумку, бросает туда туалетные принадлежности, книгу, зарядку с наушниками и свой дорогой дневник. Кладет в рюкзак еще несколько важных вещей и забирает из шкатулки все деньги, которые накопил за свою жизнь. Он вылетает из дома и уходит вниз по улице, даже не думая о том, что никто не постарался его остановить. *** — «Гарри?» «Кто такой Гарри?» — «Это ты. Так тебя будут звать». «Хорошо. Мне нравится)» Луи улыбается и поднимает заплаканные глаза на старые обои, которыми были покрыты все стены в его номере. Он снял его двадцать минут назад на три дня, и, если будет нужно, он продолжит. Мотель находился на окраинах Лондона, и тут почти не было постояльцев. Все в номере было старым и пыльным, но он не жаловался. Лучше тут, чем в доме, где так легко прощают и принимают настоящих мудаков. Он уверен, если бы он рассказал о попытке изнасилования, Зейна бы тоже не винили долго. С кем не бывает, правда ведь. — «Я сбежал из дома и поселился в мотеле. Зейн чуть не изнасиловал меня, а моя семья изменила сама себе, приняв обратно мужчину, который причинил им столько боли». «Блять». Луи ухмыляется, вспоминая о ненависти Гарри к матам. «Луи?» — «Да, дорогой Гарри?» «Пожалуйста, держись. Не сделай с собой ничего». — «Ты имеешь ввиду, чтобы я не покончил жизнь самоубийством?». «Да». Томлинсон смеется, стирая слезы и думая о том, сколько у него их, блять, в запасе. Он плачет половину дня и все еще не может прекратить. «Мне так страшно понимать, что я не могу сдержать тебя от причинения себе вреда». — «Ничто не сможет удержать меня, если это действительно покажется мне единственным выходом». «Но если бы я имел человеческое тело, я смог бы сдержать тебя. Нет, не физически, ни в коем случае. Я бы обнял тебя, целовал бы и не прекращал говорить о том, какой ты замечательный». — «Как ты можешь все это чувствовать? Ты чертов блокнот!» «Во мне больше души, чем у большинства людей». Луи тихо скулит и кусает губы, трясущимися руками сжимая края дневника. — «Я действительно сделаю это, Гарри, прости». «Нет», — отвечает Гарри, но уже поздно — Луи закрывает блокнот и откладывает его на прикроватную тумбочку. Он накрывается тонким одеялом и скручивается в клубок, тихо рыдая и сжимая простыни руками несколько минут, прежде чем уснуть. *** «Чарльз, ты должен мне помочь!» Пожилой мужчина уже собирался выключить настольную лампу, когда замечает на своем столе проданный больше года назад блокнот. — «О Боги, почему ты вернулся?» Мужчину окутывает кокон из шока и удивления, но он не углубляется в это чувство, продолжая наблюдать за появлением слов на странице. «Парень, который купил меня — Луи, он хочет покончить с жизнью. Я не смогу помочь ему, когда он может так легко закрыть меня и спрятать в тумбочку». — «И что ты хочешь, чтобы я сделал?» «Сделай меня человеком. Таким, как хочет Луи, с именем Гарри и зелеными глазами. Я смогу помочь ему, если он не сможет перестать слушать меня». — «Я не уверен, что это возможно». «Если ты не уверен, значит это возможно. Пожалуйста, мы должны сделать это, помоги мне сохранить человеческую жизнь». — «У меня есть один знакомый. Он живет в Мексике, но полет туда займет больше ночи». «Летим, пожалуйста, сейчас же. Помоги мне, я умоляю тебя, Чарльз». — «Боже, если ты станешь человеком, я убью тебя, понял?!» «Спасибо, Чарльз!» *** Мужчина приземляется в городе Сан-Луис-Потоси в девять утра по лондонскому времени, и проходит еще три часа, прежде чем они добираются до небольшой деревни с населением не больше сотни человек. Чарльз по памяти находит обитель старого колдуна, так как находился здесь больше десяти лет, когда и приобрел тут блокнот, имеющий душу. — Мануэль, — негромко зовет мужчина мага по имени. Ждать не приходится долго, и уже через несколько секунд в небольшой комнате появляется мужчина, имеющий такую силу, в которую большинство людей даже не смогли бы поверить. — Чарльз, рад встретить тебя снова, — с отчетливо слышным акцентом произносил мексиканец и кивает, показывая свое уважение. Чарльз кивает в ответ и проходит следом за колдуном в его мастерскую. — По какому поводу ты тут? Мужчина наклоняет голову и достает из сумки блокнот, осторожно кладя его на стол колдуна. Тот немедля кладет руку на обложку и закрывает глаза, читая без единого взгляда. — Ты сможешь сделать это? — сдерживая нервы внутри спрашивает Чарльз. — Гораздо тяжелее наделить тело душой, чем душу телом, — с улыбкой отвечает мексиканец и Чарльз кивает, выходя из комнаты потому что колдуну нужно полное уединение и тишина для того, чтобы помочь Луи. *** Когда Луи просыпается, то первым делом смотрит на экран телефона, отмечая, что сейчас уже шесть часов вечера. Он хотел бы удивиться, но не имел на это сил, поэтому просто поднялся с кровати и пошагал в уборную, принимая холодный душ и почистив зубы. Когда Томлинсон обратно заваливается в кровать, то чувствует небольшой голод, поэтому достает из рюкзака упаковку с печеньем и съедает три штуки, запивая их водой. Он чувствует истощение и головокружение, поэтому закрывает глаза и засыпает еще на два часа. *** Чарльз был удивлен, когда колдун по имени Мануэль Висенте Навас десять лет назад продал ему блокнот, который больше обладал человеческими качествами, чем огромный процент людей. Но еще больше он удивился тогда, когда, зайдя в комнату, увидел укутанного в большую белую рубашку юношу с кудрявыми коричневыми волосами, светлой кожей и большими блестящими зелеными глазами, которые с удивлением осматривали все вокруг. — Так странно видеть что-то, чувствовать это своей кожей и дышать, — выдыхает молодой парень, для убедительности своих слов касаясь ручки кресла, на котором сидел. — Луи. — Да, хорошо… Гарри, мы должны лететь, — Чарльз бросает юноше одежду из своей сумки, которую заготовил еще в Лондоне. За те десять минут, что мужчина говорил с колдуном и благодарил его, Гарри кое-как сумел разобраться с одеждой, хотя обувь ему так и не удалось зашнуровать. Штаны были великоваты, и футболка свободно висела на нем, но ничего сейчас не было важно кроме того, что Луи может прямо сейчас плакать на холодных простынях и думать о самоубийстве. Чарльз заходит в комнату и смотрит на парня, который делал неуверенные шаги, стараясь сохранять вертикальное положение. Мужчина вздыхает и помогает парню обуть кроссовки, что также были велики для него. — Спасибо вам огромное. Вы дали мне жизнь и, возможно, помогли спасти еще одну, — Гарри улыбается, хоть и не совсем понимает, что делает. Он просто растягивает губы и оголяет зубы, так, как ему когда-то объяснял Луи. Луи много чего рассказывал по просьбам Гарри, ведь ему было так интересно узнать о человеческой жизни и чувствах, что сопровождают ее. — Удачи тебе в человеческом мире, Гарри, — улыбается колдун и исчезает в своей мастерской, оставляя после себя след в сердце парня. *** На часах было девять вечера, когда Гарри с Чарльзом преодолели половину пути на самолете в Англию. Мужчина тихо рассказывал юноше о особенностях человеческого организма, таких как моргание, голод, способность говорить громко и тише, эмоциях, беге, сне, походах в душ и тому подобное. Гарри слушал все внимательно, но его мысли все равно занимал мальчик с именем Луи, который сейчас мог бы уже не быть живым, во что парень категорически отказывался верить. На часах было восемь вечера, когда Луи сидел на полу посреди комнаты и кричал, рыдая и впиваясь ногтями в кожу ладоней. Он перерыл все вверх дном, но его дорогого дневника не было абсолютно нигде. Он пропал, бесследно и так бессмысленно и разве мог Томлинсон жить еще хотя бы час без своей последней причины для существования? Но нет, он все-таки решил подождать. Его дневник мог самостоятельно падать с полок, так почему бы он не мог самостоятельно исчезнуть? Ненадолго, на несколько часов; он мог вернуться через пару минут, или через пару часов; он был достоин того, чтобы его подождали. *** — Рассвет не портит чужую смерть, правда? — улыбнулся Луи, смотря на небо, на котором уже появлялись первые лучи звезды по имени Солнце. Первый раз он смотрел на свои несчастья без слез. Если Гарри покинул его, это значило, что он не нужен был абсолютно никому. Ни семье, ни чертовому дневнику, от которого остались одни воспоминания, ни одному человеку на этой гребаной земле, которая за несколько лет стала для него Адом. Он находился на пятнадцатом этаже, и все, чего он сейчас хотел, это то, чтобы этой высоты хватило, чтобы разбиться насмерть. Он не хотел сломать позвоночник и стать овощем, чтобы за ним присматривали весь остаток жизни, он хотел погубить свою чертову жизнь и перестать страдать. Единственное, о чем он сейчас жалел — это пропажа Гарри. Он винил себя в том, что был настолько ужасным и бестолковым, что даже дневник сбежал от него. Черт, как же до боли смешно. Луи резко перешагивает через ограждение балкона и садится на него, с улыбкой смотря на то, как восходит солнце. Он считал этот восход собственным закатом. — Оторваться от земли — все, что мне нужно, правда ведь? — шатен кусает губы и отрывает дрожащие руки от ограждения. Один прыжок — и конец. Или начало? — Прошу прощения, Гарри, — шепчет Луи и улыбается последний раз перед концом собственного мира. Он отталкивается от перил и почти что чувствует полет, когда его резко хватают за кофту. Он кричит и пытается вырваться, думая о том, что какой-то тупой работник персонала лишил его смерти. Он видит перед собой очаровательные и большие зеленые глаза, и на секунду гнев утихает, но потом накатывает с двойной силой, заставляя оттолкнуть парня и подняться на ноги. — Кто ты, блять, такой?! — орет Луи и считает, что его могли бы услышать даже на пятнадцать этажей ниже. — Гарри, — шепчет парень и кусает губы, продолжая в упор смотреть в голубые глаза, которые мечтал увидеть так долго. Он в первый раз видит Луи вживую и думает, что не смог бы представить его более красивым. Он был уставшим и истощенным, но все равно выглядел, как свет во тьме. — Гарри? — выдыхает Томлинсон и моргает, пока слеза скатывается по его припухшему от сна и рыданий лицу. — Я уже умер? — Ты не умер. Я просто не позволю тебе поступить так, — кудрявый парень притягивает шатена к себе и прижимает так близко и сильно, как только может. Луи чувствует, будто из него выкачали всю боль и влили свет, когда теплые руки парня так ласково сжимали его талию. — Я обрел жизнь ради тебя, и ты не посмеешь погубить свою. Ради меня, Луи. — Ради тебя, Гарри, — улыбается Луи и утыкается в грудь юноши, позволяя себе намочить его футболку слезами. Проходит много времени с тех пор, как Гарри обнял Луи. Солнце уже взошло, с улицы были слышны звуки жизни, и, казалось, дневной свет скоро заменит лунный, когда Гарри снова заговорил: — Напишешь мне о своих чувствах? — Я устал писать. Лучше рассказать, так ведь, дорогой дневник? — Да, — Гарри смеется, растягивая губы в улыбке так, как объяснял Луи. — Хорошо, дорогой Луи.