You, me and Heart

      С тех пор как Чонгуку стало плохо, прошло трое суток. Целых семьдесят два часа он находился в реанимации. Только сестра Гука могла навестить его. На мои просьбы, мольбы и сорванный криком голос врачи отвечали одинаково: «Посещение больного разрешается только близким родственникам». У меня было огромное желание сломать эту чёртову дверь, ведущую к нему миллионы раз, но мама вечно оттаскивала меня от реанимационной и пыталась успокоить, а я прекрасно знала, что её утешение ни мне, ни тем более Чонгуку ничем не могло помочь.       Увидев моё подавленное состояние, отец что-то шепнул матери на ухо. Они посмотрели на меня, еле заметно улыбнулись, хотя я видела, что оба сдерживали подступающие к глазам слёзы, и после ушли.       В тот же день, когда Чонгука обследовали, я видела его сестру, бегущую в отделение. Она была взволнована и напугана. Хорошо помню, как сумка в её руках тряслась, а ноги подкашивались, когда та уточняла, где находился её брат. В тот момент я слабо улыбнулась, осознавая, что всё время с ним был хороший человек, который, видимо, переживал за его жизнь больше, чем за себя. Наверное, в тот момент мы были с ней похожи.       Мне было страшно услышать информацию о Чонгуке.       «А если эти новости плохие?» — нужно надеяться на лучшее, знаю. Но я всегда реально смотрела на вещи и сейчас понимала, что положительный исход маловероятен.       Почти всё время я сидела возле реанимационной. Знакомая приносила мне еду, вещи, которые я переодевала в ближайшем туалете, отдавая той ношенные; и, конечно же, она старалась подбодрить меня. Единственное, что я испытывала, видя её — это благодарность за помощь и сочувствие. Хотя, второе мне было не к чему.       Несколько часов назад сестра Чонгука впервые обратила на меня внимание. Может, я должна обижаться, ведь нахожусь тут долгое время одна, а она частенько пробегала около меня. Но я не обиделась, ни капельки. Я понимала, что на первом месте для неё был он. И это нормально.       Оказалось, Чонгук мельком упоминал меня при разговоре с Миён. Так зовут его старшую сестру. С первой минуты нашей беседы, она показалась мне дружелюбной и главное — искренней. Не знаю, что наговорил ей обо мне Чонгук, но по-моему это было что-то очень хорошее. Миён старалась улыбаться, как-то поддержать меня.       В какой-то момент я просто обняла её, уткнувшись в плечо, и впервые за эти три дня заплакала: тихо, так, чтобы никто кроме неё не услышал. Девушка легонько похлопала меня по плечу, но через это прикосновение и еле слышные всхлипы я поняла, что она тоже плакала.       Тогда я ещё не знала, что ему оставалось жить около месяца…

***

      Миён рассказала мне, что у Чонгука наследственный цирроз печени*. Его прадедушка и дядя умерли в молодости из-за этой болезни. Их дедушки это тоже коснулось, но в старости, когда тот прожил много десятков лет, но Чонгуку едва исполнилось двадцать.       Я не хотела признавать это, но… что мне оставалось делать? Жизнь — не сказка, в которой взмахнул волшебной палочкой — и все болезни улетучились, будто их и не было. И я это отчётливо понимала. — Джису, я поговорила с врачом, ты можешь навестить Чонгука, — положив руку мне на плечо, а после приобняв, произнесла девушка. — Спасибо, Миён. Огромное спасибо, — шептала я, крепко прижимаясь к ней. — Хоть сейчас Чонгук спит, наверняка он всё чувствует. Не показывай ему свою грусть. Ладно? — отпрянув, попросила девушка.       Я кивнула и, проводив Миён взглядом, поторопилась к нему. Хотелось бежать, нестись со всех ног, увидеть его лицо, почувствовать любимый запах как можно скорее, а я спокойно шла. Так, будто меня ничего не волновало, будто мне всё равно. Мне было очень неприятно. Боль в груди давала знать о себе с каждым днём всё чаще и сильнее. Дышать становилось сложнее, казалось, тело набрало вес и стало тяжело ходить.       Я пообещала себе, что никому не скажу о своей боли, пока не увижу Чонгука.       Моя боль ничто по сравнению с тем, что чувствует он.       Даже если это будет мой последний вздох, ничего страшного.       Главное убедиться в том, что он всё ещё жив.       Подойдя к дверям операционной, я постаралась привести дыхание в норму, но ничего не помогало; ко всему прочему у меня начали дрожать руки. Я хорошо ощущала горячую дорожку слёз на щеке и не спешила смахнуть её.       Каждый последующий шаг давался мне особенно тяжело. Я проходила мимо палат и читала именные таблички, пытаясь скорее найти ту единственную с именем Чонгука. И я, наконец, нашла её.       «Чон Чонгук, двадцать лет…»       Когда я прочла надпись на табличке, появилось ощущение, будто внутри что-то взорвалось, но когда я открыла дверь и зашла, всё вернулось на свои места. Почти.       Всё тело по-прежнему тряслось, сердце вообще ушло куда-то в пятки, а взгляд упал на лежащее без движения тело, которое было укрыто одеялом. Во рту было множество трубок, рядом неприятно пищали приборы, на руках были маленькие клапаны.       «Что они сделали с тобой?» — хотела сказать я, но голос будто исчез.       Подойдя ближе, я присела рядом и аккуратно, чтобы ничего не зацепить, взяла его за руку. Она была тёплой, как и его щёки, которые были чересчур бледными.       Приблизившись к лицу Чонгука, я стала прислушиваться к его дыханию. Тихое и размеренное, такое, как было всегда.       Признаться честно, в тот момент я очень сильно хотела просто взять и заплакать, лечь рядом с ним, взять за руку и никогда не отпускать.       Навсегда.

***

      Через пару дней Чонгук пришёл в себя.       Выглядел он совсем плохо. Глаза были красными, кожа бледной, да и голос с хрипотцой. Он сильно отличался от того Чонгука, с которым я познакомилась, но это всё равно был мистер Чон — парень, притворившийся доктором, который искал приключения, и в итоге познакомился со мной.       Мы пообещали друг другу, что будем вместе. Пока у нас есть время, мы будем делать то, чего не могли сделать раньше. Даже, если это будет сложно, мы постараемся сделать всё возможное для исполнения задуманного. Уж я точно постараюсь…       На моих глазах он медленно угасал, как снег, таявший под тёплыми лучами солнца, только его съедало изнутри всего без остатка. Но я не показывала ему свою грусть, как обещала Миён и себе.       Я шутила на разные темы, улыбалась, крепко-крепко обнимала его и говорила, что всё ещё наладится. Всё будет в порядке.       На самом деле я просто пыталась не сорваться, не закричать, что жизнь и всё, что происходит в ней — несправедливо по отношению к Чонгуку и ко мне. Мы не заслужили такой жизни… — Знаешь, доктор сказал, что я могу продлить себе жизнь, если буду всё время находиться в больнице под присмотром врачей, но… я не хочу последние дни своей жизни проводить взаперти. Понимаешь меня?       Я ничего не ответила. Лишь положила голову ему на плечо и почувствовала, как по щекам потекли обжигающие кожу слёзы.       Я хочу спасти тебя, Чонгук.       Сильно хочу спасти.       Но знаю, что это невозможно… — Прости, — прошептала я одними губами и вдохнула любимый аромат — его запах. — Спасибо, что ты рядом, Джису.       После сказанного стало казаться, что тело Чонгука потяжелело.       Я посмотрела на его лицо и увидела закрытые глаза, а ещё счастливую улыбку…