вечный двигатель

как бы ни было холодно и что бы ты ни терял, это вечная боль. это вечное топливо вечного двигателя, это вечный огонь. это то, что стучит вопреки внутри у тебя, это вечная боль. это топливо твоего вечного двигателя, ты только помни. 

***

Неоновая вывеска издает приглушённый треск и мигает так, словно её стоило заменить еще в прошлом столетии. Из переулка тянет гнилью и совсем немножко — тоской. Андрей буквально вываливается из клуба, задевая кого-то плечом, и пытается прикурить. Он мелко дрожит от нарастающей паники и утихающей злости, которая всё ещё клокочет под рёбрами, сбивая ритм сердца и дыхание. Руки предательски трясутся, и зажигалка несколько раз щёлкает, искрит — очень некстати сдохла. По телу шелестит озноб, исчезая в кончиках пальцев, и в губах тихо хрустит сигарета. Лёгкие буквально разрывает от желания поскорее затянуться. Как в объективе фотокамеры перед Андреем вдруг выплывает улыбающееся лицо Кирилла. — На, доходяга, прикури, — он суёт ему свою старенькую обшарпанную зиппу, которая чудом ещё работает. «Иди, нахрен, отсюда», — хочет сказать Андрей, но вместо этого грубо хватает друга за кисть и поджигает сигарету прямо из его рук. Он настойчиво молчит, вкладывая в это максимальную агрессию и чуточку отчаяния. В конце концов, у него тоже есть чувства. — Эй, ты чего? — Кирилл опускает руку на плечо, и она кажется невыносимо тяжёлой. «Не трогай». — Нормально. Разговор заканчивается недоверчивым взглядом, глубоким влажным вдохом и начинающимся дождём. — Ладно, погнали отсюда.

***

Бетонные блоки оттенка меланхолии встречают жильцов запахом застоявшегося воздуха и слабым шлейфом озона. На небе клубятся рваные тучи, почти черные, как бесконечность и одиночество. — Будет гроза, — зачем-то произносит Андрей, падая в старое пыльное кресло в тёмном углу комнаты. — Бэд-трип. Звучит как итог. Лермонтов собственнически усаживается на стол с ногами и с грохотом ставит рядом бутылку стаута. В его глазах блестят самые липкие воспоминания и какие-то детские мысли, от которых Андрюше всегда не по себе. Он с минуту наблюдает за спокойным силуэтом и вдруг впервые за вечер чувствует себя более-менее сносно. — Дай-ка, — кивает он. — Пить хочется — пиздец. Влажное горлышко касается губ, и Андрей под биение своего сердца подмечает плавный переход от анданте к... — Аллегретто, — договаривает он свою мысль вслух. — Твои рандомные фразы как долгожданный выкидыш, — криво усмехается Кирилл и поясняет: — Мой фетиш. К чему это? Слово какое-то уебанское, французское, что ли? Андрей пожимает плечами и как-то лихорадочно улыбается, чувствуя, что бутылка вот-вот готова выскользнуть на пол. — Сомневаюсь. Скорее, итальянское. Кирилл отвечает, что ему поебать, и Андрей молча соглашается, потому что знает, что это неправда. Стрёмный эйфоретик, от которого особой эйфории и не было, потихоньку отступает и позволяет Андрею наконец прилечь на кровать, зарываясь пальцами в холодные дюны толстой ткани. Кирилл кидает чем-то не слишком тяжёлым и легко смеётся, заканчивая хриплым кашлем и беззлобным «гандон». Андрей растягивается на кровати, закидывая руки за голову, и улыбается: — Сколько там звезд? Оба взгляда скользят по кривым выцветшим звёздочкам на ободранных обоях. Когда-то давно под дешёвой кислотой Андрею вдруг пришла идея создать свое собственное небо. Личное, не для чужих глаз и мечт, одно на двоих. Посчитать звезды — безумная, глупая затея. — Двести тридцать шесть, — без колебаний отвечает Кирилл и по-щенячьи фыркает. Ответ кажется Андрею подозрительно точным и от этого лживым, но ровный уверенный тон не оставляет сомнений — этот придурок действительно посчитал каждую грёбанную звезду.

***

Реальность нагло вытрясает все силы из измученного химией и голодом тела двадцатилетнего парня. Он стонет в подушку и чувствует, что не может заснуть, наверное, часов пять, хотя за окном по-прежнему темно. Кирилл где-то рядом, это слышно по сиплому сухому дыханию. Андрей шарит рукой по кровати в поисках телефона и случайно натыкается на чужие холодные пальцы. Лермонтов. — И всё равно твоя музыка чмошная, — сонно хрипит Кирилл, отдёргивая руку и поворачиваясь лицом к другу. — Сказал автор бессмысленных суицидальных высеров. — Я хотя бы не вдохновляю школьниц на революцию. — Ты вдохновляешь меня уебать тебе по лицу. Глухой смех Кирилла тонет в грохоте дождя по крышам и сигнализации машины. — Ночь особенно темная перед рассветом, — лениво тянет Лермонтов. Воздух в комнате наполняется наэлектризованным напряжением, и с чьих-то губ срывается грустная улыбка. Она растворяется в ночной темноте, вглубь которой настойчиво вглядывается Андрей. С мыслями о том, кто лежит буквально рядом. Они шутили про мефедрон, дельфинов и суицид, они буквально разорвали шаблоны своими руками, оставляя под ногами обрывки вместо красной дорожки. Терновый венец с хрустом сжался на горле, как сжимаются истасканные жизнью руки на худых плечах. Сухая ровная кожа, россыпь мурашек и утробное рычание. Почему никто не звонит в психушку? Тут двоим уже давно пора найти выход. Кирилл наваливается сверху, выбивая из лёгких весь воздух. Хочется кашлять и плакать. Губы сухие, почти чужие, но родные до боли в гортани. Скомканные поцелуи бьют на осколки стеклянные барьеры и рассыпают крошку прямо на трассу пути. Это сделает только хуже, больнее, до одури и вывернутых кистей.

***

За окном барабанит холодный осенний дождь, а в груди барабанит горячее ледяное сердце.