Горько-сладкий привкус правды

       — Третьего же брата искала Смерть много лет, да так и не нашла. А когда младший брат состарился, то сам снял мантию-невидимку и отдал её своему сыну. Встретил он Смерть как давнего друга и своей охотой с нею пошел, и как равные ушли они из этого мира, — мужчина захлопнул книгу, нагнулся над кроваткой и поцеловал лежащего в ней ребёнка: — Ну вот и всё, Гарри, а теперь пора спать.        Но малыш, хитро улыбнувшись, энергично замотал головкой.        — Нет, Гарри, спать. Уже поздно, — попытка добавить в голос строгости не произвела на мальчика никакого впечатления, он потянулся к отцу и ухватил его за ворот мантии. — Не хочешь откладывать на завтра, да? Хочешь всё успеть? — Джеймс Поттер взял маленькую ладошку в свою и улыбнулся, но совсем не весело, зато глаза Гарри засветились такой искренней детской радостью и нетерпением, что не сдаться было невозможно: — Ну, Мерлин с тобой, ещё одну, — Джеймс вернулся в кресло и открыл «Сказки Барда Бидля», — но только одну. Какую ты хочешь? Про зайчиху? Ты же любишь про зайчиху?        — Не, — догадавшись, что его не заставят спать прямо сейчас, Гарри встал в кроватке и прижался к перилам.        — Ладно, а какую? Может про горшок и колдуна?        — Не.        — Но не про Смерть же снова? — слова были сказаны между прочим, но Гарри вдруг радостно закивал. — Это ведь совсем не добрая сказка, сынок, — Джеймс вздохнул и серьёзно посмотрел на малыша, тот в свою очередь закусил губу и, просунув руку между прутьями, требовательно потянулся к книге. — Состариться — это ещё не значит прожить долгую счастливую жизнь, понимаешь, Гарри? — не сдавался отец. — Он же остался один, без братьев, в полном одиночестве, никем невидимый, никому ненужный. Представляешь, чтобы красивая девушка, которой он просто хотел сказать «Привет», не упала в обморок, он должен был бы снять мантию-невидимку и открыться Смерти. И как у него только при этом сын появился? Нет, Гарри, это плохая сказка, не буду я тебе её больше читать, — Джеймс отложил книгу в сторону и поднялся. — Давай я тебе лучше расскажу другую, ту в которой всякие нехорошие младшие братья не бросают старших, даже если старшие круглые дураки. Идёт? — он подхватил сына на руки и зашагал по комнате. — Итак, жили-были Волк, Пёс, Олень и Крыса…        — И Ань! — радостно добавил мальчик.        — Да, и Лань, конечно, — поправился отец, — но так как Лань была умной в этой сказке она не участвовала. Так вот, жили-были Волк, Пёс, Олень и Крыса, и больших друзей, чем эти четверо не было во всём лесу… — в этот раз повествование прервал звон бьющейся посуды с первого этажа, — Лили! — моментально напрягшись позвал Джеймс. — Родная! Всё в порядке?        Ответом был грохот настолько жуткий, что пол под ногами задрожал, а в рамах зазвенели стёкла. Гарри заплакал и Джеймс, уже готовый было броситься на помощь жене, замер в нерешительности, покрепче прижимая к себе сына.        — Если бы глупый олень не отдал свою мантию доброму волшебнику ему сейчас было бы, куда проще, — рот Джеймса дёрнулся в нервной усмешке, а взгляд затравленно заметался между Гарри, дверью и шкафом. Он чувствовал себя вожаком загнанного волками стада, обречённым выбирать из двух зол. Наконец, словно извиняясь, он прошептал: — Нет, оставить тебя здесь ещё хуже, — и рванул вниз.

***

       Благодаря тренировкам в Ордене, вместо того чтобы на полном ходу ворваться в гостиную с ребёнком в одной руке и волшебной палочкой в другой, Джеймс затормозил у двери и прижавшись к стене, осторожно заглянул внутрь. Комната выглядела так, будто в неё разом ворвался десяток пожирателей, ну или влетел Сириус на мотоцикле (из-за манеры вождения последнего второй вариант был не менее вероятен чем первый). Однако ни Пожирателей, ни Блэка в гостиной не было. Только Лили. Живая и невредимая, она сидела на полу в окружении осколков стекла и фарфора. За её спиной, на покосившемся кухонном столе дотлевали остатки того, что раньше было котелками, над разбитым окном словно знамя погибшей армии развевалась подпаленная занавеска, а из светильника, посмевшего встать на пути ползущей по потолку трещины, всё ещё капало масло. Шкаф у левой стены сложился карточным домиком, предварительно выплюнув из себя всё содержимое, буфет с противоположной стороны завалился на бок, дополняя картину стихийного бедствия.        На одеревеневших ногах Джеймс сделал шаг в гостиную, Гарри затих, по всей видимости он был потрясён не меньше отца. Впрочем здесь, ближе ко входу, масштаб катастрофы был куда менее впечатляющим, мебель понесла потери в основном дверцами да ножками, которые разлетелись по большому радиусу. Даже окна уцелели, только на одном наполовину оторвалась гардина, и теперь на ней качалась совершенно ошалевшая кошка.        — Я разбила чашку, — виновато улыбнулась Лили.        — Это на счастье, — на выдохе ответил Джеймс, до него только что дошло, что стена между гостиной и кухней, сейчас лежащая между ним и женой беспомощным рядом обломков, не была капитальной.        Он успел сделать ещё несколько шагов по направлению к жене прежде чем оглушительный треск и пронзительное всепроклинающее «Мяу» ознаменовали окончательное падение гардины. Обернувшись на звук, Джеймс заметил как кошачий хвост исчез в темноте коридора.        — Ей уже не быть прежней, — это была шутка, и доля правды была в ней стопроцентной. Гарри снова заплакал. Лили протянула к нему руки, как будто хотела обнять и успокоить, но между ними по-прежнему лежало несколько ярдов.        — Я напугала вас, — её взгляд задержался на волшебной палочке, которую всё ещё сжимал в руках Джеймс. — Простите.        Джеймс перебрался через разрушенную стену и осторожно опустился рядом с женой на колени.        — Ну что ты, — прошептал он, целуя её лоб, гладя волосы. — Ну что ты. Грозный Глаз был бы в восторге, он обожает учебные тревоги.        Тем временем, не теряя оного, Гарри проворно, как маленькая обезьянка, перецепился от отца к матери. Когда его маленькие ручки обвились вокруг её шеи, Лили невольно улыбнулась:        — Солнышко моё, прости меня, мама так больше не будет. Я только хотела её восстановить… И… — то ли жертва, то ли виновница случившегося, посмотрела на мужа особым женским всеобъясняющим взглядом: — И вот…        Джеймс ничего не ответил, он не отрывал взгляда от капающего из светильника масла. Ярко светящееся в вакууме, оно специально варилось так, чтобы моментально затухать при контакте с кислородом. Но только если не было просрочено, иначе же после разгерметизации ещё в течении нескольких секунд оно не просто продолжало светиться, но и с усердием достойным адского пламени поджигало всё, на что попадало.        Он задержался с заменой масла всего на неделю. Голова была занята важными материями: пророчеством, Волан-де-Мортом, предательством, в ней просто не было места для такой мелочи, пустяка, искры. Джеймс не знал потушила ли сама Лили разгорающееся пламя, или сработали противопожарные чары. Только знал, что окажись она ближе к столу всего на шаг, и он бы её потерял. Он так хотел защитить семью, с утра до вечера рылся в книгах, перечитывал их снова и снова, выискивал сложные заклятия, обряды, зелья, был готов платить любые деньги за древние артефакты и редкие ингредиенты, поставил под угрозу жизни лучших друзей. И не поменял масло. Не сделал то, чему его учили с ранних лет.        Часы пробили полночь. Похолодало. Через разбитое окно в разрушенную комнату сквозняком врывалась октябрьская ночь.        — Идите пока наверх, а то продует. Я заделаю окно, — Джеймс поцеловал жену и сына. Заново собрать стекло из осколков было делом одного заклинания. Но Джеймс медлил, не в силах побороть странное чувство: воздух с улицы был нездешним. Не холодный — могильный, он пробирался сквозь одежду, под кожу в самое сердце и глубже. И Она, Она тоже была рядом, смотрела из зияющей темноты, ждала, ухмылялась, обещала: он не передаст мантию сыну, не укроет ею жену, и братьев тоже потеряет. Бежать было поздно, она уже окутала их всех своим удушающе-мерзким дыханием, проникающим в лёгкие недоверием, подлостью, обманом. И лишь одно имело значение: в каком обличье Она откроет дверь?        Джеймс знал: она любила Гримма. Чёрный как уголь пёс с горящими глазами, самими сказаниями старины ему предписывалось быть Ей. Но для тех, кто не верил россказням предков, Она могла обернуться оборотнем под полной Луной. Попробуй не поверить природе. И был ещё третий облик — лишь звук, тихий скрежет крысиных лапок под окнами, в подполе, и где-то внутри тебя самого — страх, так свойственный человеческой натуре. Они приходили к другим много раз, но разве они посмели бы тронуть его? его семью? Ведь он хранил их тайны: про плач сквозь смех, и смех до слёз, и про отвагу за страхом. Нет, они бы не предали его. Это он предаёт их: Лунатика согласием с Бродягой; Бродягу ощущением того, что это было ошибкой; и Хвоста просто тем, что втянул во всё это. У его Смерти будут оленьи рога.        Очередной порыв ветра промчался по улице, проворчал, запутавшись в розовых кустах, и пощёчиной врезался в Джеймса. Кладбищенский, как и прежние, сорвавшись с родных могил, он пробрался глубже остальных, задел натянутые струны, зазвучал голосами тех, кто замолчал навечно. «Его надо откручивать руками. Осторожнее… Да, вот так. Молодец, Джеймс. Масло нужно менять вовремя». «Нет, Джеймс! Только не в доме! Джеймс!!! Ты цел? Слава Мерлину! Просила же не играй с бладжером в доме… Хорошо, прощаю… Да, ничего. Посуда бьётся к счастью… сервизы восемнадцатного века особенно». «Мама жалуется, ты опять за обедом рисовал план каких-то военных действий… Что?.. развед.операция… А ты не думал, что можно просто спросить?»        — Да разве он скажет? — с ненавистью и досадой спросил Джеймс у тишины. Прежде чем отзвучать, последняя струна больно хлестнула по сердцу.        — Не представляю о чём вы, — потусторонним голосом откуда-то снизу ответила тишина. — Но если вы меня сейчас же не приведёте в вертикальное положение, клянусь кривой горгульей и вашей душой, я вас вызову.