Больно не будет

Они говорили: «Когда любовь придет, Ванечка, больно не будет». Он выдыхает сигаретный дым, беззлобно усмехаясь. Заебали врать. Если это не боль, что тогда? Устремляет невидящий взгляд стеклянных глаз в пустоту, так сильно похожую на ту, что находится сейчас на месте души. Ни никотин, ни люди, ни причинения себе боли уже не помогают. Он чувствует всем своим разбитым сердцем, что идет на дно, захлебываясь собственными слезами, которые ночью предательски наворачиваются на глаза. Вы спросите, что тогда днем? Днем? Днем он с фальшивой натянутой улыбкой, после которой хочется расцарапать себе кожу, смотрит на них, его названого брата и выдающуюся красотку в школе, утверждая, что рад их счастью. Днем он смеется то ли над глупыми шуточками чертового Данечки, делая вид, что это правда ржачно, то ли над самим собой (что более вероятно) за то, что погубил свою блядскую молодость, вырезав инициалы этого идиота на своем сердце. Он чертовски устал. Он, вашу мать, такой дебил, отказавшийся от нормальной жизни из-за этого стремногоубогогоуродливого мальчишки со слишком прекрасной улыбкой (подаренной, между прочим, ей, Эле, сука). Ваня отрывисто дышит, сжимая сигарету между пальцев и пытаясь унять дрожь, из-за которой хочется сброситься прямо здесь с крыши, вскрыть вены, выпустив алую, пропитанную желчью кровь, и кричать что-то, разрывая собственную глотку. Однако единственное, что в его силах, — снова делать затяжку, бить кулаком об стену, нахуй разбивая костяшки пальцев, и говорить, что все просто «зашибенно», убивая себя мыслями о нем. Ваня становится нервным до такой степени, что срывается на недоумевающем Данечке чуть ли не каждый божий день. «Данечка» Еще и, блять, имя такое до одури идеальное, что блевать хочется от переизбытка совершенства этого компьютерного гения, любимчика семьи и завоевателя женских (и не только) сердец заодно. Даня правда настолько идеальный, что кажется, будто он был создан Богом, чтобы стебать всех неудачников своей безупречностью. А Ваня? А что Ваня? Ваня просто «избалованный хулиган», влюбившийся в своего братца и пытающийся скрыть эти чувства и свою гомосексуальность. Ха-ха, охуенно так жить, конечно. Он выбрасывает сигарету, как очередной осколок от своей отравленной души, и плетется в свою их с Даней комнату, лениво перебирая ногами и умоляя Бога о том, чтобы этот идиот еще не привел Элю, которой, видите ли, «нужно помочь с домашней работой». Ваня закатывает глаза в очередной раз. С домашней работой, точно. Ванечке с жизнью помочь надо, но Даня лучше задачки по физике решать будет, конечно же. Нет, что вы, он не винит Даню, разумеется. Ну, расколол он его сердце, даже не заметив. Ну, променял на какую-то девку, заставив чувствовать, черт возьми, опустошение. Ну, делает вид, словно ничего не происходит, доводя Ваню до истерик. Всего-то. С кем не бывает, блять. Ваня горько усмехается, не понимая, как разрешил какому-то неуклюжему парнишке за считанные недели раскромсать его жизнь на части. Ванечка ничуть не романтик, вы не подумайте. Ванечка сам понятия не имеет, почему так бесится, когда чувствует, как от Ариэль несет одеколоном Дани, что хочется вмазать этой избалованной (кто бы говорил, да?) девочке, навсегда внушив, что Даня принадлежит не ей. Не ей, сука. Ваня испортил отношения с родителями еще больше из-за своих срывов и грубых ответов на «Ванечка, все нормально?». Он потерял все, обменяв на глупые чувства к своему названому брату, который даже внимания на него не обращает, будучи слишком увлеченным собственными отношениями и школой, конечно. Ебаный ботаник. Ваня затыкает посторонние звуки роком в наушниках, накидывая на голову капюшон. Ощущает себя правда каким-то изгоем, которого все сторонятся, будто он представляет опасность. Даже друзья, с которыми раньше можно было развлекаться и бухать, сейчас забили на него, посчитав, что оставить его наедине с глупыми мыслями — прекрасное решение. Ой, блять, ну и пусть. Теперь Ваня только знает, что друзей у него и нет. У него вообще нет ни-ко-го. Вбегает домой по лестнице, лишь отмахиваясь, когда папа Антон что-то кричит ему вслед, явно будучи недовольным поведением своего сына. Заходит в свою их с Даней комнату, швыряя рюкзак прямо на его кровать. Провоцирует, привлекает к себе внимание, как четырнадцатилетняя девчонка, начитавшаяся мелодрам о несчастной любви. Сам Даня в это время лишь устало выдыхает, потирая переносицу и решая, очевидно, какую-то задачку по химии, и поворачивается в сторону Вани, наконец уделив должное, мать его, почтение. Ваню словно пронзает током. Взгляд у Дани такой безразличный и холодный, что хочется взять и потрясти его за плечи, вцепиться короткими ногтями в нежную (наверное) бледную кожу, оставив красные полосы, и орать во всю глотку, чтобы тот проявил хоть немного эмоций. — Вань, — начинает он, отчего у Вани невольно сжимается сердце. До чего мы докатились, черт возьми. — Где ты опять был? Я волновался вообще-то, — тот после таких слов названого братца шумно втягивает в легкие воздух, прикрывая глаза и не обращая внимания на то, как дрожат ресницы. — Родители постоянно спрашивают про тебя. Ну, конечно, Данила Иванов, сейчас самое время все испортить, сука. Ваня до боли в висках сжимает челюсти, чувствуя, как слова Дани подобно яду отравляют осколки и без того истерзанного сознания. — Плевать вообще, — пожимает плечами тот, пытаясь под маской безразличия и наглости скрыть боль, разрывающую тело на части. Даня резко встает, заставляя Ваню замереть, и подходит к нему, угрюмо хмуря брови. — Что с тобой происходит? — спрашивает так наивно, будто это не он является причиной всего этого хаоса, что накрыл Ваню с головой. — Я, конечно, сразу понял, что ты самовлюбленный мудак, но не настолько же. Слова этого идиота ранят хуже всех колющих предметов на этой планете. Убивают болезненнее, чем самое изощренное орудие для пыток. Чертов Данила Иванов, как персональный наркотик, заставляет его чувствовать такую блядскую боль одним лишь предложением, что желание врезать ему граничит где-то рядом с желанием поцеловать. — Отвали, Данек, а, — быстро выпаливает, поджимая все искусанные в кровь губы и собираясь уже уйти, когда Даня резко хватает его за плечо, разворачивая к себе. — Прости, — он опускает взгляд, принуждая тем самым Ваню задохнуться от собственных эмоций. — Я перегнул. Объясни, что не так, Вань. Это из-за Эли? В точку, братец, блять. — При чем тут она? — шипит Ваня, показывая, что не желает сейчас идти на контакт. Разговаривать ни с Данечкой, ни с новой сумасшедшей семейкой он не хочет. Он вообще нихуя не хочет, если начистоту. — Я просто подумал… — Даня улыбается уголком рта, а Ваня сжимает руки в кулаки, будто ногтями кожу вспороть хочет, когда сердце в груди начинает биться так, словно он километровой кросс на физ-ре пробежал. — Подумал, что ты Элю ко мне ревнуешь. Ну, она тебе тоже нравилась ведь. Ваня смеется. По-идиотски так, как будто только из психушки выписали. Просто воздухом давится без намека на всякое веселье. Даня смотрит на него растерянно, зажато, как при встрече самой первой. Ой, блять, сколько времени прошло, как Ваня перестал жить-то по-человечески. — Да похер вообще на Элю, чувак, — отмахивается, немного толкая Даню в плечо. М-да уж, при таком жесте может показаться, что Ванечка — просто эгоист грубый, да и только. Ага, если бы. Ванечка — ебаный влюбленный идиот, пытающийся хоть как-то до Дани дотронуться, хоть как-то. Валится на свою кровать, даже обувь не снимая, и запихивает наушники, врубая рок погромче. Не-а, он не хочет музыку слушать, правда. Он всего лишь Даню слышать не хочет. Даня как-то обиженно отворачивается, присаживаясь обратно на стул и начиная снова усердно выводить символы на белом листе бумаги. И нет, Ваня не пялится. Совершенно случайно его взгляд останавливается на поджавшихся губах, немного сгорбленной спине и длинных пальцах, крутящих простой карандаш. Наверное, у Вани теперь ебаная галочка на руки этого паразита в мозгу. Теперь вместо того, чтобы мечтать о пышной девичьей груди и пухлых губах, он перед глазами эти руки видит. Такие напряженные и худые, будто о запястья порезаться можно. Ой, блять, к такому Ванечку жизнь не готовила. И раз уж об этом разговор зашел, хоть Ваня все еще и стебется да ржет над какой-то даже неправдоподобной худобой Дани, сам-то теперь он не лучше. Пиздец, до чего довел себя в свои-то шестнадцать. Шестнадцать. Ваня думал, что круто станет, когда в таком возрасте он по вечеринкам шляться будет и девок подхватывать, думал, тогда веселье начнется, и подростковая жизнь бурлить станет как в сериалах американских. Ха-ха, не тут-то было. Ну и что же с тобой произошло, Ванечка? Когда уже ты успел сделаться таким сентиментальным, дорогой? Мама Полина всегда говорила, что Ваня вообще не такой, каким показаться пытается. Говорит, мол, Ванечка свою уязвимость просто скрыть старается. Ваня тогда отмахивался, будучи уверенным в том, что чушь это собачья. Ваня и есть такой. Избалованный мудак, говоришь, Дань? Ну да-а, с гением и не поспоришь. Данечка Иванов как всегда прав. И Ваню из себя просто выводит, что даже в оскорблениях Даня остается таким ангелом во плоти, ибо правду ведь глаголит. Боль причиняет неимоверную, но не врет; Ваня, думаете, не знает, какой сам уебок? Между тем Даня к компьютеру переходит, пальцами по клавишам барабанит в «Ворде» с такой скоростью, будто за ним гонится кто-то. Ваня один наушник вынимает и на дисплей телефона недоверчиво смотрит. Точнее, на экран потухший. Мобильный уже хрен знает сколько времени выключен, а Ваня и пропажи музыки не заметил. Ой, нет, с этим реально надо что-то делать. — Данек, — зовет, кидая телефон на подушку. — Харе строчить. Бесит уже. Ваня врет, разумеется. Ему-то что? Пускай нажимает на свои клавиши эта копия Стива Джобса, не привыкать. Просто Ване побесить его хочется. Или голос услышать. Ваня уже и сам не знает, чего добивается. — Ну, Вань, потерпи, — пожимает плечами Даня, разговаривая на удивление спокойно. Последние три дня с Ваней вообще все стараются спокойно разговаривать. Видимо, думают, что у него с головой не норма, провоцировать не хотят. Ну, хоть в чем-то эта семейка Аддамс правы. — Нужно доклад по истории сделать, чтобы оценку исправить. — Чего? — Ваня опять смехом давится (не смеется, а именно давится, ибо на искренние улыбки у него настроения нет). — Мне отметить сегодняшнее число в красненький кружочек на календаре, когда тебе нужно оценку исправлять? — Не расходуй зря фломастеры, — в ответ закатывает Даня глаза, складывая руки на груди и отрываясь от ноута. — У меня все нормально. А вот у тебя средний балл… где-то два. Ваня фыркает. Подкалывает еще. Приколист хренов. — Погодь, Данек, ты мне делаешь, что ли? Даня лишь плечами пожимает, и у Вани ладони потеют от этакой заботы как у шестиклассницы, готовящейся к первому поцелую. — Спасибо типа, — сумбурно проговаривает, а Даня цокает языком, явно недовольный подобной благодарностью. Но Ваня иначе-то и не может. А Даня, наверное, и сам это понимает. Потому, вероятно, продолжает по клавишам барабанить, вбивая на титульный лист не свое имя.

***

От Дани пахнет какими-то фруктами, одеколоном и корицей откуда-то. Ваня понятия не имеет, что делает на его постели, когда ее обладатель пропадает где-то, с Элей, наверное. Ваня в чужом запахе тает, чувствуя себя непривычно уязвимым. А что насчет него? А от самого Вани пахнет табачным дымом, улицей и Даней немного. Сегодня у папы Антона нервы не выдержали. Еще бы, блять, Ваня бы сам такого сына не выдержал. Вот родаки промывку мозгов устроили. Все четверо, сука. Ну да, Ванечке двух не хватало, конечно. То, что Ваня курит хуеву тучу сигарет за день уже не для кого ни секрет — запах, опять же, выдает. Да Ваня и не скрывает вроде. Но дело-то и не в наркотике вообще. В Данечке дело. В этом до дрожи в коленях идеальном любимцем семьи, медалисте, который все два варианта контрольной по физике за двадцать минут решить может, а сложить дважды два и понять, что его брат нихуя, блять, уже не брат, — это выше наших сил, да. Но предки поверхностные. Очаг проблемы, причина, все дела — это для них так, цитаты из психологических книжек мамы Полины. Они только цифры в школьном журнале видят и пачки сигарет в карманах периодически находят. А Ване больно. Не знает, как даже это чувство охарактеризовать, просто в душе будто невидимая струна натягивается, легкие разрывая, что руки дрожат. Губы кусает, пытаясь сердце бешеное угомонить, а тошнота все равно к горлу подходит, что казаться начинает, будто нереально это все, будто вот-вот будильник прозвенит, и все на свои места встанет. Но нихера подобного. Ваня злится. Злится постоянно. То ли на себя, то ли на Даню с Элей. Черт его знает. Срывается на всех, словно совсем с катушек съехал. Даже мама Полина, которая своего хоть и не родного сыночка защищать любит, из-за грубости Ваниной бате потакает да с мамой Лидой соглашается. Ваня даже на Ариэль орет, в которой души не чаял, сука. Она спрашивает, мол, что с Данечкой ее не так, а Ваня срывается, кричит, что не знает нихуя и знать не желает, покрывает Элю матом; короче, ведет себя как чертова истеричка, над поведением которых ржал раньше. Мама Полина горшки лепит, чтобы успокоиться, к бате психолог приходит, давая какое-то жалкое подобие нормальных советов. А Ваня так с проблемами справляться, к сожалению, не умеет. Ваня раз за разом разбивает костяшки пальцев о плитку, пачкая ее кровью и добавляя Кате работы, тратит заначки на сигареты и алкоголь, отравляющий глотку. Не-а, это не типа развлечение на вечеринках, когда набухаться и потрахаться хочется. Ваня пьет из-за того, что ему больно, а не потому, что развлечься желает. Ваня ловит себя на мысли, что совсем контроль теряет. На запястьях порезы появляются, а на раковине капли крови, водой не смытые, остаются. Ваня в одеяло Дани закутывается, вдыхая чужой запах, и глаза закрывает, пытаясь дрожь в руках унять хоть немного. Вроде и злость на весь мир проходит потихоньку. Это, блять, абсурдно, что Даня и из себя его выводит, нервы треплет, так мастерски душу терзая, и успокаивает, в сердце предательски тепло вызывая. Это, сука, странно чертовски. Вы не подумайте, что Ваню особо смущает, что Даня — парень. Это ни при чем. Пусть мама Лида и внушала этому ботанику всю жизнь, насколько противно пидором быть, Ваню это не волнует. Ваню и не пугает сильно, что они братьями друг друга называют, а «братец» так привязалось к Дане, что это на инцест смахивает, мать твою. Да Ване и на это похуй. А то, что Даня — натурал, в Ариэль по уши влюбленный, бесит, но не отталкивает. Ваня не раз добивался, чего желал, будучи с детства приученным к тому, что лучшее ему достается. А подростковые гормоны, максимализм и адреналин только добавляют эффекта. Это, блять, ни при чем. Проблема состоит в Дане как таковом. Таком правильном, что глотку криками рвать хочется. То он Эле поможет с уроками, то сумку до кабинета донесет, то списать даст. Благородный, сука, что блевать хочется. Ваня не такой. Ваня, наверное, и не достоин Дани. Ваня вроде как и не претендует особо, сам все понимая прекрасно. Ваня только себя доводит, слова проглатывая, да никотином давится, позволяя Дане свою жизнь разрушать и улыбаться спокойно. Ну, вероятно, Данечка заслуживает этого. Ваня ему и ни к чему вовсе. — Вань? Блять. Ваня замирает как громом пораженный. Каким образом он шаги Дани не услышал, не знает. И не важно уже. Важно то, что этот Даня с недоумевающем видом стоит и пялится, пялится, пялится на то, как Ваня в его белье кутается, как в фильмах, под которые девки плачут обычно. Ваня думает, что ему в жизни не было так стремно. Ни тогда, когда он узнал, что в семье и не родной вовсе, даже ни тогда, когда впервые Даню увидел, сжав его руку так, что костяшки побелели. Ни-ког-да. — Вань, ты че делаешь? А на губах Дани усмешка появляется. Такая, что Ване еще более стыдно становится, а слова из башки улетучиваются, будто он по-русски разговаривать разучился. У Вани вообще-то всегда есть, что сказать, будь это неуместный сарказм или грубость, однако сейчас все идет по пизде, господа. — Ничего, — бурчит себе под нос, быстро поднимаясь с чужой постели и понятия не имея, как после такого Дане будет в глаза смотреть. Но тут все планы Вани нахуй пропадают, и единственная логическая цепочка, выстроенная в его голове за последние несколько месяцев, разваливается к чертям. Даня его за плечо хватает резко, сдвинуться даже не давая. Ну как не давая. Ваня сам просто вылупляется на него, типа, что за херню ты творишь? А руку-то и вырвать не может; запал он на Данечку, ох, блять, как запал. — Я же спрашивал тебя, — говорит Даня таким спокойным и немного хрипловатым голосом, что, если бы не ладонь, держащая Ваню, он бы по стенке растекся, как желе какое-нибудь, мать вашу, и забил на все, позволив Дане дальше издеваться над его чувствами, сука, мол, вот, ботаник, получай, я твой весь, прикинь. — Спрашивал, что не так. — А я типа не ответил? — Ваня пытается усмехнуться, но получается что-то вроде нервного хмыканья себе под нос. — Сказал, что все зашибенно. — Тогда какого ты на моей кровати делаешь? Сложный вопрос, однако. Хоть и логичный. Это же Данечка, у него все логично, блять. — Такого, — мямлит Ваня, ощущая себя каким-то семиклассником, который и слова нормального сказать не может. — Хочу и лежу здесь, ясно? Запрещено типа? Даня лишь глаза закатывает. Он-то уж привык, наверное, что, когда Ване неудобно в каких-то ситуациях, он только грубить начинает или насмехаться над херней какой-то. Ваня воздух в себя нервно втягивает, не ожидая, когда Даня резко ставит руки по обе стороны от него, движения ограничивая, и смотрит с таким недовольством, что у Вани в горле гребаный ком встает. Он охуевает просто, снизу-вверх за этим некогда стеснительным ботаником наблюдая. Забывает дышать, в голове считая «раз-два-вздох, три-четыре-выдох». — Что с тобой, Ваня? «Ваня» Ваня никогда особо имя свое не любил, считал его слишком банальным, неинтересным, что даже, прикиньте, в детстве по-разному представлялся иногда. Но из уст Дани это звучит так волнующе, что кожа невольно мурашками покрывается, а со счета он уже вообще сбивается, на дыхание свое забивая. Не умрет, да и то ладно. Блять, да он перед первым сексом так не волновался. Что же такое. — Ты, — его сердце не просто раскалывается, нет. Оно нахуй херачится, вот так вернее. — Дело в тебе, Дань. Ваня осознает, что Даню вообще редко по имени называет, когда обычные четыре буквы произносятся сложнее всякой скороговорки. «Брат», «чувак», «малой», «ботаник». Он столько прозвищ для Дани придумал, сколько слов для диктанта выучить не мог. Даня — вообще одна большая катастрофа, и с этим ничего не поделаешь, как ни старайся. А Даня наклоняется ниже с таким видом, будто сам все понимает, а смотрит, глаз не отрывая, словно прям в душу, блять, заглядывает. Ваня ежится, жопой елозит, дискомфорт чувствует, а молчание Дани после своеобразного признания пугает, что мышцы сводит. — Ты такой дурак, Вань, — улыбается. Ване улыбается. Не Эле, не мамам. Ване. Ваня, кажется, разрыдаться готов. Даня приближается, что считанные сантиметры между ними остаются, но перейти черту не решается, видимо. А Ванечка забивает на все. Ванечку все заебало. Ванечке нужен Даня. И хер он будет думать о каких-то правилах, предках, Ариэль. Он никогда ни о ком не думал кроме Дани, вот и сейчас не исключение. Ваня за шею руками Даню обхватывает, к себе прижимая сильнее, и своими губами чужие находит. Сначала это и на поцелуй не особо смахивает. Ваня только в его губы впечатывается, терзает их, кусает, мнет, ожидая реакции Дани и до последнего надеясь, что тот не оттолкнет, не обсмеет и не наорет. Наконец надежды Вани оправдывают себя. Даня наваливается на него сверху, на поцелуй отвечает неумело, но смело движения Вани повторяет и ладонями плечи сжимает так сильно, будто сейчас вот-вот и грохнется куда-нибудь. Ваня язык в чужой рот запускает, целует собственнически, мокро, нежно. Ваня под ним на кусочки распадается или лужей растекается, хер его знает, в общем. Чувствует себя в эйфории такой, словно это нереально все, но даже если это сон, хуй вам Ванечка щипать себя будет; не дождетесь, его все устраивает. Даня наконец от него отрывается и падает на постель рядом, за талию к себе притягивая. Ваня фыркает, словно одолжение делает, и к Дане перекатывается, носом в его шею утыкаясь и ладони на спину кладя. Так запах можно сильнее почувствовать. А заодно и в себя впитать. Пусть предки потом ломают башку, почему от Вани фруктами несет, а от Дани сигаретным дымом. — Дань, — хриплый от долгого молчания голос заставляет Даню вздрогнуть. — И че теперь? — Не знаю, — он смеется, и вибрация чужого тела у Вани уйму мурашек вызывает. — Ты мне нравишься, походу. Вот я и пытался от тебя хоть чего-то добиться, когда про состояние спрашивал. Думал, какой-то намек на взаимность будет — я и признаюсь. Но ты дурак у меня, игнорировал все время. Ваня глаза недовольно закатывает. Он, блять, как лучше хотел. Если бы только знал, что Даня неровно к нему дышит, засосал бы еще месяц-два назад. — Ну прости, — он изобразить сарказм пытается, но что-то слишком искренне звучит, кажется. А, в общем, похуй вообще. — Но ты мне вроде тоже нравишься. Пиздец как. Даня усмехается и вновь для поцелуя притягивает, губы Вани мусолит, а рукой в темных волосах запутывается. Все так чертовски правильно, что Ване плакать охота. — А Эля как же? — спрашивает, даже перед ответом волнуясь, а ладони потеют, как у девчонки какой-то. — Да пофиг, — Даня отмахивается, — я ей не нужен вовсе. Как я ей сказал, что ничего не чувствую, она большой печали не испытала. — Так вы типа расстались? — Ага. Два дня назад. — Из-за меня? — Ага. Ваня смеется. Не-а, не просто давится воздухом, а именно смеется, облегчение чувствует. Он с Даней еще помучается, конечно, но зато с Даней, а не из-за него. Ваня думает, что это пиздец вообще. Даню к себе прижимает, целует коротко и уже лица мам представляет, когда они их спящих в обнимку увидят. Но ничего. К такому сыну-долбаебу привыкли, и их отношения переживут. Куда денутся.