Точка невозврата

— Орихара! Какого черта ты забыл в Икебукуро? Они ненавидели друг друга. У них обоих по венам растекалась вселенская ярость, не оставляя после себя ни черта вразумительного, разгоняя по капиллярам жгучую ненависть вперемешку с адреналином. Руки непроизвольно сжимались в кулаки, ногтями впиваясь в кожу. — О-о-о, Шизу-тян, сколько эмоций! Скучал? У него радужки были кроваво-красные. Такие, что прожгли бы пылающий путь по поверхности океана. Невозможный, уничтожающий все на своем пути; сплетенный из нитей безумия. Такие, что, блять, не посмотришь. Не бросишь украдкой взгляд. Потому что на публике им нельзя. Потому что не им решать. Черт. В последнее время они слишком часто стали натыкаться друг на друга. Икебукуро — десятки тысяч людей в парках и на мостовых, казалось бы, район-миллионник, но Орихаре кажется, что все дороги ведут его к Хейваджиме. И это, блять, ни капли не так нормально, как могло бы казаться. И вот он стоит напротив него. Отросшие светлые волосы спадают на лоб, закрывая искрящийся вселенской яростью глаз, и даже воздух вокруг них накалился. Возьми лампочку, вверх подними — свет загорится. — Я сказал: какого черта?! — невольные свидетели этой сцены делают пару-тройку шагов назад, но не уходят. Конечно же, нет. Знают ведь, черти, что будет то еще зрелище. И снова, как каждый день. Хейваджима оборачивается, выдирает из земли очередной дорожный знак, и Орихара уже ничему не удивляется. Шаг назад, чуть вправо, пригнуться; и летящий кусок металла врезается в рядом стоящее здание. А брюнет уже на другом конце улицы бросает в оборачивающегося парня несколько флик-лезвий, да только Хейваджима все равно увернется. Без еды, блять, без сна могли двадцать четыре на семь уничтожать друг друга, и Икебукуро в частности. Каждый-гребаный-день. — Разве можно кого-то так ненавидеть? — задавались вопросом люди в толпе, смотря, как блондин с размаху бьет кулаком в солнечное сплетение, заставляя информатора сложиться вдвое. — У них это уже хроническое, — тихо отвечали другие. И правда ведь. Они не умели говорить по-нормальному, только так. Только глаза в глаза и плевки ядом из глотки. Снова и снова. Это уже синдром. Болезнь, неопровержимый диагноз. Они бьются так, что в легких кончается воздух, костяшки пальцев болью пульсируют где-то на запястьях, и капли пота по спине и лицу. А на деле — касания рук, плечом об ключицу, коленом по внутренней стороне бедра и пахом в живот. Распаляя еще сильнее. Доводя до безумия. Соленый пот жжет кожу, саднит щека. А когда Хейваджима припирает его к каменному зданию, кто-то кричит в толпе: — Врежь ему, Шизуо! Но тот только наклоняется ниже и слегка сжимает пальцами горло; сердце бешено колотится о ребра, о прутья чугунной решетки, с каждым разом все сильнее выбивая из него: — Сука, как же я хочу тебя. Они стоят настолько близко, что Орихара чувствует, как Хейваджима выдыхает ему это в губы. Это чувство одурманивает, сбивает с намеченного пути. В который раз. Заволакивает: запах ментоловых сигарет, долгого дня тренировок в рукопашном и парфюма с вызывающими нотками гибискуса и чего-то еще. И этот запах — до треска легких. До шума в голове. Чтоб пробрало. До низов. Орихара замечает, что Хейваджиму трясет не меньше его самого. Сумасшествие. Шизуо смотрит на него так, что в дрожь. Так, что об камни и вниз со скалы. Толпа этого не видит — блондин стоит к ним спиной, загораживая собой информатора, вдавливая его в стену с такой силой, что у Орихары сбивается дыхание. — Сегодня в полночь. У меня. Придешь? — севшим голосом спрашивает тот. И ни капли не сомневается в ответе. Хейваджима тихо кивает, не поднимая головы, а после бьет его локтем по челюсти и отталкивает от себя, разумеется, презрительно сплюнув. — Еще раз увижу, живым отсюда не уйдешь, — так дерзко, что дух захватывает. Крики разлетаются по улице, эхом отдаваясь в переулках. Орихара поднимается на ноги и, пройдя мимо Хейваджимы, исчезает в толпе, не забыв напоследок для вида толкнуть того плечом. Блондин сдавленно рычит сквозь зубы, но нет, черт, не от злобы. Толпа гогочет, одни выкрикивают в сторону Хейваджимы что-то восхищенным тоном, другие уверяют тех, что в следующий раз победит Орихара, но Шизуо их не слышит. Сегодня. *** Когда небо становится черным, а часы на главной площади города пробивают полночь, никто не догадывается, куда с ночных улиц Икебукуро исчезает сначала парень с демонами вместо глаз, а за ним и человек в костюме бармена. Дикие, словно звери, хладнокровные, разные до безумия. Больные на всю голову. Те, кого знают все жители города. Огонь и вода. Земля и небо. Несовместимые настолько, что сама вселенная готова была разорваться на части при их встрече. Никто не знал. Никто. А они почти каждую ночь обнажали душу перед друг другом, с головой окунаясь в страсть. По ночам Изая кричал его имя. По ночам Шизуо умирал от этого снова-и-снова. Едва зайдя в дом он опрокидывал парня на диван. Вбивал в платиновые стены и вдалбливал в кухонный стол, так и не дойдя до кровати. Когда город окутывала тьма, они становились беспредельно, до охуения близки. Шизуо прижимал его крепче, теряясь на грани забвения. Изая еле сдерживал стоны, когда Хейваджима целовал его в губы, в шею, оставлял на ключицах багровые следы. Чтобы все видели и все знали. Ты только мой, Орихара Изая. Никак иначе. Тяжелое дыхание ломало грудную клетку, они задыхались в этом безумии так, что хочу-еще-и-еще. Обвивая руками вокруг шеи и сплетаясь языками. Зализывая раны, оставленные часами ранее. Впиваясь в нежную кожу опьяняющими поцелуями и кусая губы в кровь. Ночью они продолжали биться не на жизнь, а насмерть. Только иначе. Изая целует его снова. Еще и еще. Горячо и страстно. Вдыхая полной грудью и подмахивая бедрами. Ломает ногти, царапая широкую спину. Еще. Пожалуйста, блять. Стоны заполняли все пространство, доводя Хейваджиму до края. Выбивали из головы все лишнее, оставляя только их одних, и эту чертову бесконечность; наполняя комнату непристойными звуками. И снова и снова его любимое: — Шизуо-о-о… Его голос в темноте звучит на грани безумия, спина изгибается в дуге, и Изая вновь зарывается кистью руки в блондинистую макушку. Каждую ночь они становились единым целым, а с рассветом оставляли друг у друга на губах горячее дыхание, и все повторялось по новой. *** Шизуо уже не может так. Не пройти мимо. Не шепнув вот-же-черт. Его буквально лихорадит при мысли о том, что каждый день приходится ждать ночи. Чтобы просто подойти и обнять, не опасаясь, что их могут заметить. Проклятье. Он не может без него. Нужен. Иисусе, неужели такое возможно? О чем они вообще думали, когда начинали все это? Жадные вздохи, бешеные поцелуи и жар разгоряченных тел таяли во мраке летних ночей. — Я, блять, предупреждал тебя, блоха. Нихуя тебя жизнь не учит, — орет громогласно так, что барабанные перепонки готовы взорваться, толкает его к кирпичной стене и бьет под дых. Вокруг уже начали собираться зеваки, а Хейваджиму напросто выворачивает от всего этого. Он на миг закрывает глаза, вдыхая полной грудью. И пропускает удар в челюсть, сразу же чувствуя металлический привкус во рту. — Да неужели? — кривая ухмылка ломает до одурения желанные губы. Хейваджима сгибает в локте руку и с размаху впечатывает его в стену. Кирпич крошится, пыль столбом висит в воздухе. — Именно, сука. Не заставляй меня объяснять все сначала, — выкрикивает, не отводя взгляда от алых глаз, видя в них то, что и сам давно уже понял. Они просто не могут уже. Не могут вот так. Вот же… — И без твоих объяснений обойдусь, чудовище, — вдох-выдох, и шепотом: — Черт, Шизуо, не так близко. Знаешь ведь, что и так загибаюсь без тебя весь день, — почти скулит. Хейваджиму тоже разрывает на части. В горле ком, голова кружится от такой непозволительной близости. Твою мать, что ж так сложно-то, а? Толпа шумит; им сейчас не до чувств, им нужен бой, рукопашный, прямо сейчас. Они восторженно визжат, восхваляя этих двоих. Неудержимых. Богов этого проклятого района. — Я тоже… загибаюсь, — также тихо отвечает он. А сам заставляет себя отпустить изящные плечи и снова надеть маску. Им нельзя. Не сейчас. Голос предательски дрожит, выдавая все чувства с потрохами, заставляя нервно сжимать кулаки. Изая так близко, что Шизуо чувствует его запах и чуть ли не воет; каждая клеточка тела просит его. Так хочется… Блять. Он переводит взгляд ниже, чтобы только не смотреть в его лицо; и замечает голубоватую венку под бледной кожей, змеей скользящую по шее. Нервно сглатывает. А зверь внутри него рычит, рвет клыками цепи, требуя большего. Вокруг стоит гвалт, такой, что уши закладывает, но среди этой неразберихи Хейваджима отчетливо слышит тихое: «Шизуо…», и у него срывает тормоза. Перед ним стоит Изая, пальцами цепляясь за выступающий кирпич; дрожащими руками хватаясь за остатки ускользающего рассудка, шатаясь на грани сознания. Его же прорвет сейчас. Из чуть опухших от ночных поцелуев губ исходит едва слышимое: «Не могу больше так», и это становится контрольной точкой. Шаг вперед, поворачивается, грубо схватив брюнета за воротник футболки, и впивается в его губы диким поцелуем. В пекло все это. Они давно уже переступили точку невозврата. Ходили по краю пропасти, а сейчас вместе вниз с обрыва. Шизуо невесомо ведет ладонью вдоль позвоночника, останавливаясь в районе лопаток — а Изаю лихорадит. Резко стало тихо. Где-то послышался гул проезжающего мимо автомобиля и чье-то ошеломленное: «Невозможно…». Толпа зависла. Стоят, раскрыв рты, застыли. Хейваджима разрывает поцелуй, беря Орихару за руку, и тянет к узкому проулку. — К черту всех. Уходим. Информатор только ухмыляется в ответ, смотря на потрясенную толпу. И следует за Шизуо.