pika-pika

— Вау, впервые вижу такое, честно говоря. Но с этим будет ещё больше проблем, помяни моё слово. Эти слова — первое, что слышит Чихо от Сынхёна, с которым Хёк его восторженно знакомит на какой-то вписке. Сынхён совсем щуплый и похож на лысую кошку-сфинкса, щурится неприятно, когда протягивает руку для рукопожатия, но Хёк почему-то привстаёт на цыпочки и всё так же восторженно шепчет в самое ухо: ну скажи, он классный, Чихо, скажи. Чихо на всякий случай не спорит и аккуратно пожимает чужую руку, но предпочитает почти сразу убраться куда подальше. Чуть позже, когда он теряет Хёка в толпе по большей части незнакомых людей, Донук услужливо поясняет, что этот непонятный тощий хён имел в виду. Они все тут уже давно знакомы, и обычное дело — наблюдать за очередной жертвой хёкова обаяния, но Чихо совсем даже близко не выглядит как угодивший в сети, и это бросается в глаза. — Тогда почему он сказал, что это ещё хуже? — удивляется Чихо, но его вопрос остаётся без ответа. Донук, удаляясь, бормочет что-то вроде «увидишь», но Чихо не может утверждать, что ему это не послышалось. Донук часто мурлычет себе под нос. За несколько бокалов разного пойла и перебрасываниями приветствиями с редкими знакомыми Чихо успевает забыть и о странном пророчестве Сынхёна и о комментариях Донука, и не вспоминает, даже когда обнаруживает себя целующимся с Хёком на открытом балконе. В голове приятно звенит, и он не вполне отдаёт себе отчёт о том, что делает, но у Хёка приятные мягкие губы (ещё бы, он не выпускает баночку с бальзамом из рук), а на улице ещё не лето, но уже совсем тепло, поэтому думать об этом не хочется. Думать не хочется вообще ни о чём, на фоне того что Хёк как-то жалобно скребётся короткими ногтями по коже на его предплечье и тихонько хнычет. Не то чтобы он не замечал всех этих неопределённых взглядов со стороны Хёка, которыми тот его атаковал все два месяца, что они знакомы, просто никогда не придавал им особого значения. Он вообще по жизни предпочитает позволять всему идти своим путём, и если в итоге они должны были прийти вот к этому — то пусть так оно и будет. На удивление, трезвый он помнит всё достаточно хорошо, и всё ещё не возражает, даже когда Хек заявляется к нему домой через неделю с пачкой презервативов и просит так, что отказать невозможно. С Хёком легко, несмотря на то, о чём продолжают говорить его (теперь уже — их) друзья, он не ставит никаких условий и умеет делать хорошо. Чихо думает так ровно до того момента, когда Хёк вдруг перестаёт отвечать на звонки и сообщения, не появляется у друзей, когда там есть Чихо, словом, избегает по полной программе. Чихо поначалу относится к этому как и всегда — никак. Он с самого начала не воспринимал хёковы прихоти как что-то серьёзное, то, что между ними было, и отношениями-то не назвать, но это только поначалу. Чем больше проходит времени (и осуждающих взглядов Хёсоба), тем сильнее он понимает, что скучает, как мразь. По гибкому телу, по кукольному личику — да, сто раз да, но. Больше всего по придурошному смеху, как будто Хёк вот-вот захлебнётся, по Чихо, посмотри на меня, пожалуйста, по дурацким турнирам в приставку, по… Он скучает по Хёку, и это совсем не вяжется с тем, что между ними, вроде как, только секс и был. — А я предупреждал, — говорит Сынхён, с которым они теперь уже друзья, но Чихо всё так же порой его не понимает. Вот сейчас, например. Потому что больше Сынхён ничего не говорит, только качает головой и наливает себе в стакан. — Хёк случайно узнал, что ты встречался с Сольхён год назад, — говорит Донук, лучший в мире друг, потому что кто ещё будет говорить с Чихо по делу и доступным языком в сложных жизненных ситуациях. — И? Об этом же каждая собака в городе знает. — Каждая, но не Хёк. Он не всегда в курсе, что в соседней комнате его дома происходит, а ты говоришь — город. — Так, ну окей, он узнал только сейчас. Но мы же расстались уже давненько, я с ним тогда даже знаком не был, — Чихо выглядит окончательно запутанным и расстроенным. — Хёка бросил его бывший, — говорит Хёсоб откуда-то из угла, и Чихо вздрагивает, потому что до этого момента вообще не замечал его присутствия в комнате. — Из-за девушки. А потом и вовсе на ней женился, урод, — Хёсоб говорит об этом с такой исступлённой злобой, будто это его самого бросили. — С тех пор он шарахается от бисексуалов, да и вообще никому не даёт, — хихикает Донук, а Хёсоб снова замолкает, возвращаясь к своему занятию — усердно удаляет из инстаграма совместные фотки с каким-то парнем. У каждого своя драма. Чихо уже готов погрузиться в пучину экзистенциального кризиса, потому что ни прошлое, ни ориентацию изменить ему не под силу, но Хёка просто так терять тоже очень не хочется, как вдруг с кухни возвращается Сынхён и снисходительно интересуется: — А ты домой-то к нему пробовал хоть сходить, умник? (Он знает, что нет, потому что Хёк уже неделю полоскает знакомым мозг, что он никому не нужен, и Чихо плевать на него хотел) Чихо задумчиво жуёт губу, потом понимает, что такой вариант даже не приходил ему в голову, и начинает жевать усерднее, уже виновато опустив голову. Чихо парень решительный и не любит медлить, поэтому уже через три с половиной часа стоит перед квартирой Хёка, сжимая в руках огромный пакет и не решаясь пройти внутрь. Он не знает, дома ли Хёк, и проверить это никакой возможности — тот игнорирует его во всех мессенджерах и соцсетях, а если увидит его физиономию на экране видеодомофона, вполне может и не открыть. Чихо знает номер кодового замка, который пропустит его в квартиру, но на часах полвторого и теперь уже его начинают терзать сомнения, зачем он вообще припёрся. В конце-концов он всё же заходит, привычно пугаясь автоматического света в прихожей, и тут же понимает сразу две вещи: во-первых, Хёк дома, потому что вся его обувь на месте; во-вторых, он, наверняка, спит, потому что если бы в квартире-студии где-то горел свет, это было бы заметно с порога. Хёк обнаруживается почти сразу, он почему-то спит не на своей кровати, а на диване в гостиной, в одежде и не укрытый, подложив сложенные ладошки под щёку. Чихо присаживается на краешек, ставит пакет на пол, стараясь не шуршать слишком громко, и около минуты разглядывает спящего Хёка. На того падает свет с улицы через незанавешенное окно, и в этом полумраке его лицо кажется ещё более трогательным и утончённым, чем обычно. Чихо не может сдерживаться слишком долго, сдаваясь в итоге и оставляя лёгкие поцелуи на коже: целует аккуратный носик, скулы, трогает губами ушко. — Чихо, — мычит сквозь сон Хёк, и тот от неожиданности отстраняется слишком резко, ногой задевает шуршащий пакет и, конечно, в итоге будит хозяина квартиры. Хёк не ругается, не вскакивает, не спрашивает, что Чихо здесь забыл среди ночи. Он только сладко зевает, даже не утруждаясь прикрыть это дело ладошкой, и потому со своим миниатюрным ртом напоминает какого-нибудь сонного зверька. — Ты пришёл, — улыбается он, и Чихо хочется рвать волосы на голове, что такая простая идея — прийти к Хёку домой — не пришла в его голову раньше, да и вообще в итоге пришла не в его голову. — Я видел её фотографии, Чихо, — меняется в лице Хёк, трогательно заламывая брови, словно вдруг вспомнив о своей обиде, — у неё такие ножки, длинные… Такие… — он неопределённо очерчивает линии женской груди в воздухе. Чихо разрывает пополам между щемящей нежностью, застигнутой врасплох этими чертовыми вскинутыми бровками, и желанием рассмеяться. — И чего теперь? — улыбается он, стараясь изо всех сил, чтобы смешливость не просочилась в голос. — А у меня ни ножек, ни… — Хёк отворачивается и вздыхает, будто вот-вот расплачется. Чихо иногда раздражала эта его инфантильность (неизвестно ещё, наигранная или настоящая), но прямо сейчас он готов бросить весь мир к его ногам, лишь бы его детка не хмурилась. — Но я же всё равно здесь. Чёрт с ними, с ножками, а? Звучит, видимо, недостаточно убедительно, потому что Хёк всё ещё сидит полубоком, отвернувшись окончательно. — Я тебе подарок принёс, — использует последний козырь Чихо и попадает в цель на все сто пятьдесят процентов — Хёк едва ли не подпрыгивает на месте. — Подарок? Ребёнок, самый настоящий ребёнок. Если вспомнить, что там за подарок, так и вообще… Чихо специально долго возится и теперь уже смело громко шуршит, наблюдая краем глаза, как Хёк елозит по дивану от нетерпения, поджав под себя одну ногу. Хёк смотрит на плюшевого Райчу такими глазами, что Чихо хочется пошутить, что его миссия на этом закончена, и Хёк может спать теперь с ним вместо Чихо, но всё-таки сдерживается. Точнее, пошутить он бы не успел при всём желании, потому что Хёк откладывает игрушку в сторону, укладывая аккуратные ладошки на бёдра Чихо, и смотрит тем самым готовым-на-всё взглядом. Когда Хёк оказывается у него на коленях, Чихо мысленно ставит в голове галочку почаще консультироваться с Сынхёном, по поводу того, что можно и чего нельзя, потому что ласковый и влюблённый в него по уши Хёк определённо стоит того, чтобы заморочиться.