red marlboro

      Чонгук не помнит, когда встретил Её в первый раз. Кажется, это было в день первокурсника, когда они вместе со всей группой пошли в клуб, чтобы как следует оторваться. Только поступившие в один из местных университетов, ещё совсем дети, они скупали алкоголь литрами и эти же литры вливали в свои ещё совсем зелёные и неокрепшие организмы.       Чонгук не был исключением — кто он такой, чтобы не подражать этому городу и не следовать его так называемым законам?       Чон не был самым младшим в группе, но всё равно оставался невинным ребёнком, с большими наивными глазами и искренним удивлением, когда его глотку заполнили первые высокоградусные змеи.       От алкоголя кривился нос, чуть подташнивало, и вообще было несколько противно. Но мальчишка продолжал вливать в себя всё больше и больше, от коктейля переходя к горлышку бутылки, которое не выпускал из рук даже тогда, когда тело его несло в самый центр грязного танцпола.       Перед глазами тогда крутились разноцветные круги, люди вокруг казались единой волной, которая непременно унесёт Чонгука как можно дальше от этого мира, от Сеула, в который он переехал не так давно. Родное гнездо, родители, старые друзья и новые приятели — всё потонуло в блеске неона и прожекторах, мелькающих то тут, то там.       Именно тогда-то Чонгук остановился. Встал среди потных и грязных тел — тех самых, что не впускают в нормальные клубы, потому что им нет двадцати одного или просто банально не хватает денег, красивых шмоток или они являются самыми большими отбросами их серого общества. Он оглядывал безликие тела, смотрел на рваные колени и излишне глубокие декольте.       А потом заметил Её — в толпе, среди кучи незнакомцев.       Её худые ноги, закинутые одна на другую, облачённые в сетчатую ткань чулков, короткую юбку, не скрывающую эту изящность. Чёрный топ с вызывающим «fuck me», такие же сетчатые, как и чулки, перчатки. Ярко-красные губы, глаза, подведённые чёрной подводкой и усыпанные тёмными тенями с блёстками. На худые плечи падали пряди каре, а тёмные, нет, чёрные глаза изучающе бегали по округе.       Незнакомка бессовестно курила прямо за столиком и чуть покачивала острым носом чёрной лакированной туфли, игнорируя все взгляды, кинутые на неё, не обращая внимание ни на одну попытку заговорить в её сторону.       И Чонгук был среди всех этих десятков. Пьяный вусмерть, с бутылкой наперевес и бездумным взглядом, впившимся прямиком в прекрасную незнакомку. В ней не было ничего, что было бы в остальных девушках: доступности, сисек и задницы, а ещё, уверенно думал Чон, в ней не было того самого «Да». Думал он так ровно до тех пор, пока чёрные глаза не стрельнули в его сторону.       Он не помнил, сколько продлился этот зрительный контакт. Гук мог поклясться, что тогда для него протянулась целая вечность, прежде чем Она поднялась со своего места. И сделала шаг в его сторону.       Пол под ногами проваливался, превращался в жижу и тянул вниз, когда парня тащили через всю эту толпу куда-то вглубь клуба, по затемнённым коридорам, прямиком в неизвестность. Только когда дверь за ними закрылась, Чонгук понял, что они, скорее всего, в туалете — запах был весьма специфическим. Вторым показательным фактором стала дверь кабинки, в которую его впечатали. Дальше он даже толком не мог осмотреться — всё его внимание окуталось пеленой тяжелых сигарет, вкус которых ещё долго не мог выветриться с его губ.       Страх мелкими мурашками проступал под кожей, но сопротивляться Чонгук не мог. Ему были приятны прикосновения незнакомки к коже, нравилось чувствовать холод Её рук под одеждой и на собственном члене. Всё сегодня было для него в новизну — в новом городе, в новой жизни. Первый алкоголь, первая девушка, первый секс.       Только вот он никогда бы не подумал, что первый секс пройдёт у него немного в ином расположении позиций.       Как не ожидал, что прекрасная незнакомка вгонит в него сначала свои тонкие наманикюренные пальчики, а после член. Как не ожидал, что незнакомка окажется вовсе не незнакомкой, а чем-то странным, почти страшным, чего Чон не мог понять, а после — вспомнить. Ничего, кроме разрывающей боли, собственных стонов наслаждения, прикосновений ярко-красных губ к коже на шее. И бездонно-чёрных глаз.       На следующее утро Чонгук не мог понять, что у него болит сильнее — голова, спина или задница. Ровным счётом так же, как не мог вспомнить, что произошло и какого чёрта он вообще жив.       Одно было хорошо — проснулся студент в квартире одного из своих одногруппников и земляка, Чимина, который недовольно высказывался, что младший пить не умеет, а ещё       «Знаешь, какая у тебя тяжелая туша?! А вот я знаю!»       Чон долго извинялся и много благодарил за предоставленные таблетки и минералку, а после ещё больше расспрашивал, что вчера вообще было и почему ему так хреново.       Память поступала к Чону со скоростью рассказа. Вот они пришли в клуб, вот они выпили и пошли танцевать. А потом Чонгук просто пропал из поля зрения.       «Мы нашли тебя уже после, на одном из диванчиков. Ты спал», — пояснил Пак, выпивая ещё одну кружку зелёного чая. Чонгук нахмурился от ягодного запаха и отвернулся, выражая желания отоспаться как минимум сутки.       Картинка того вечера продолжала складываться и на следующий день, когда один за другим они обсуждали прошедшую вечеринку. Чонгук узнал, что один из парней смог разбить тамошнюю колонку, другой «плыл» по рукам толпы, а одна из девушек, кажется, возомнила себя баристой и умудрилась словить небольшой куш. «Половина из которого ваши деньги», — хихикала она на возмущённые возгласы других.       Из этих же рассказов Чонгук узнал, что он, оказывается, тоже не остался без выигрыша и «умудрился подцепить какую-то красивую девушку». О какой девушке шла речь Чон, честно, не помнил. Не помнил до того момента, пока не услышал про чёрное каре и ярко-красные губы.       После этого воспоминания заполнили голову парня с небывалой скоростью. Ещё быстрее его заполнило чувство тошноты и стыда. Потому что эта самая девушка изнасиловала его. И ладно бы так — изнасиловала, словно сам Гук был девушкой. И от одной только этой мысли в голову его подкатывала паника.       Чуть позже его навестило неверие. То самое отрицание, желание забыть то, что из мыслей более не выходило. На все вопросы приятелей он отрицательно качал головой и говорил, что совершенно ничего не помнил. Но он помнил: каждую секунду, каждое прикосновение, которое отзывалось в нём мелкой дрожью. Чон сбегал от этого, но не мог убежать далеко, особенно ночью, когда кошмары становились причиной его недосыпа и громких криков около трёх часов.       В конце концов Чона настигло самое ужасное. Желание. Кожа его горела, мечтая о том самом прикосновении к ней. Чтобы алые губы оставляли цветные дорожки на коже, чтобы тонкие пальцы цеплялись за ремень, избавляя от дискомфорта снизу. Он желал глубоких поцелуев и ещё более глубоких проникновений. Но не кого-то — именно от той, чьи глаза преследуют его и днём, и ночью. Во снах, за закрытыми веками, на листках бумаги, когда рука сама по себе выводит призрачные очертания чужого лица.       Чонгук влип по самое не хочу. Но вылезать из этого болота уже не желал. Не теперь.       И потому он вернулся в тот самый клуб. Он не знал, найдёт ли эту девушку там ещё раз, как не знал, хорошая ли это, собственно говоря, идея. Ведь в одиночку и в абсолютно трезвом состоянии это место казалось самым грязным, что когда-либо видел студент.       Потные тела, трущиеся друг о друга на танцполе, таком же грязном, как их мысли и рты, в которые они заливали новые порции алкоголя. Ободранные диваны, перекошенные стены и полное отсутствие не то, что санитарии — человечности. Пришедшие сюда — самые натуральные животные. И среди них Чонгук чувствовал себя больше, чем неловко.       Парень стоял в самом углу, искал глазами, но не находил. Ни через час, ни через два, ни через день, неделю. Ничего. Пустота.       Девушка с алыми губами казалась миражем. Тем самым, что приснился Чонгуку в пьяном бреду. Однако именно этот бред вернулся к нему в один из таких дней, когда Чон стоял в углу и уже без надежды осматривал помещение.       Перед ним вновь появилась Она.       Всё в тех же чулках, всё с тем же «fuck me». Её длинные ноготки впивались в упаковку красного Marlboro, а чёрные глаза снизу вверх смотрели на парня перед собой. И тогда Гуку показалось, словно он снова пьян. Потому что земля явно ушла из-под его ног, потому что голова шла кругом, и он совсем не возражал, когда тонкие пальцы обвили его запястье и повели по знакомому маршруту. Через тёмные коридор, в пропахший ссаниной и блевотиной туалет. Мужской? Женский? Кого это волновало?       И вновь кабинка, такое чувство, что та же самая, и вновь вкус крепких сигарет на его губах. Тонкие пальцы, впившиеся в плечо, и рука, медленно идущая от груди к животу и ниже.       Чонгуку казалось, словно воздух выкачали из лёгких и оставили его прямо так, умирать в чужих руках, под чужими прикосновениями. Он громко дышал ртом, цеплялся за ручку и пытался вымолвить из себя хоть слово, но не мог — просто зажмуривал глаза и отдавался ситуации, позволяя делать с собой всё, чего только хотел человек напротив; всё, чего хотел сам Чон все эти ночи, проведённые в изголодавшемся бреду.       В самом деле, он никогда не позиционировал себя, как гея. Чонгук никогда вообще не думал о том, что когда-нибудь в него будут вставлять не то, что член — банальные пальцы. Но вот, они вновь проникли в него, растягивая, пытаясь подготовить к чему-то большему. И Чон не стеснялся — постанывал в голос, впечатываясь в стенку кабинки с такой силой, что та, кажется, уже должна провалиться под его напором. Как оказалось, она была крепче, чем самообладание студента.       После этого раза Чонгук ясно понял одно. Возлюбленная его далеко не девушка. Потому что у девушки под юбкой не может быть члена, который та загоняет в него по самые яйца. А ещё если Чон не гей, то как минимум извращенец. Ведь какому нормальному человеку понравится, что его втрахивал в стенку грязного туалета дрянного клуба ёбанный транс?       Данная мысль не давала покоя Чону ещё добрые пять дней. Все эти пять дней он ходил в полной прострации, понимая, что вернулся на точку, от которой не так давно хотел сбежать. Он рассчитывал, что этот поход, что встреча с его фантазией даст понять — это не то, чего хотел Чонгук. Однако теперь Чонгук понимал, что только Её он и хотел.       Её красные губы, Её худые руки, Её «fuck me» и Её блядский член.       Чонгук возвращался в клуб только для того, чтобы в очередной раз пройти с ней в кабинку. В очередной раз почувствовать вкус чужих губ на своих, в очередной раз учуять запах тяжелых сигарет и взглянуть своему миражу в глаза.       На третью такую их встречу Чонгук узнал, что такое минет.       На пятую боль в заднице сошла на нет, и дискомфорт скатился к минимуму.       На седьмую он узнал имя. Юнджи.       На восьмую та не стремилась заводить Чонгука в их «излюбленное» место. Они просто сидели, не разговаривая, на одном из диванчиков и наблюдали за плывущими людьми. Юнджи продолжала курить и мотать ногой, а Чонгук сидел рядом и любовался бликами, падающими на её бледное лицо.       Через три месяца их «свиданий» Юнджи стала самым светлым образом в голове Чонгука. Он рисовал её в своём скетчбуке, мечтал о свиданиях и простых разговорах. Надеялся, что когда-нибудь они встретятся не в этом затхлом клубе, а в каком-нибудь миловидном кафе, разговаривая о погоде или о жизни. Чонгук бы рассказал о том, что учится на живописца и спросил бы Юнджи, о чём та мечтает. Они бы пили кофе и не считали время, проведённое в компании друг друга.       Тогда ещё Чонгук не знал, что следующая встреча с Юнджи правда произойдёт не в том клубе, а в одном из местных музыкальных магазинчиков — немногим из тех, что незаметными закоулками раскиданы по городу. Они представляют из себя небольшие комнатки со старыми раритетными инструментами.       Чонгук пошёл туда вместе с третьекурсником, Сокджином, с которым его познакомил Чимин. Они просто гуляли, когда Джин попросил сходить с ним и забрать гитару, которую он не так давно сдал сюда для настройки.       Магазинчик представлял из себя продолговатую комнатушку со старым пианино, настенными часами и наваленными друг на друга мёртвыми инструментами. Среди них — коробки, а в самой глуби спрятались ещё одна дверь и столик с кассовым аппаратом.       Именно за ним сидел низкорослый парень: худой, костлявый, со взъерошенными чёрными волосами и бледной кожей. Он писал что-то в тетрадку и курил красный Marlboro. Именно его бычок упал изо рта, стоило владельцу магазинчика поднять на пришедших свои чёрные глубокие глаза. Их Чонгук мог узнать из тысячи.       Мин Юнги двадцать пять, и уже три года, как он содержит этот маленький магазинчик. У Юнги нет семьи, и почти всё своё свободное время он проводит в этом самом магазинчике, делая перерыв лишь на выход за покупками. Здесь же он и живёт — за этой самой дверью, но никогда не жалует гостей. Да и друзей в этом городе у него нет и не было — как приехал сюда из Тэгу, так и оставался один.       Юнги мало говорит, но много матерится, почти не ест, но скуривает как минимум одну пачку в день. Он ненавидит сладкое и пьёт чёрный чай без сахара, питается готовой едой и выгоняет мальчишку из своего магазина, когда тот норовит его покормить. У него мало заказов, он обманывает арендаторов, чтобы лишний раз не платить за это богом забытое место.       А ещё Юнги красит губы ярко-красной помадой, натягивает дешевые капроновые чулки и считает себя самой дорогой проституткой, хотя никогда и никому не давал к себе прикоснуться.       Всё это Чонгук узнал за время, пока сидел в этом самом музыкальном магазинчике. Сколько бы Юнги не пытался его выгнать, сколько бы не грозился вышвырнуть, избить, сделать так, чтобы он забыл дорогу в это место — ничего не получалось. Да и Мин не выполнял угроз — всё лишь на словах. Этим-то Чон и пользовался. Но всё равно никогда не спрашивал, почему Юнги некоторыми из ночей превращается в Юнджи. Ни наедине с Юнги, ни тогда, когда встречался с ней самой.       Юнджи для Чонгука — его идеал. Красивая девушка с прекрасными чертами лица и пылким нравом. Молчаливая и холодная, не пьющая и до невозможности невозмутимая, но заводящаяся, стоит им остаться один на один.       Юнги для Чонгука — его пример для подражания. Молодой, но мудрый человек, с глубокими чёрными глазами и прокуренным голосом. Бубнящий и разговаривающий с вещами, будто бы вечно недовольный.       Чонгук сидит с Юнджи в тёмном пропахшем людьми клубе. Хмурится, когда та отнимает у него алкоголь, но успокаивается, когда вместо него получает новый поцелуй.       Чонгук сидит с Юнги в плохо освещаемом пыльном магазинчике. Возмущается, когда тот не даёт попробовать сигарет, запах и вкус которых полюбился мальчишке, но тотчас утихомиривается, когда старший треплет по голове, лохмача волосы.       Чонгук любит Юнджи. Её внешность, её характер и наигранную неприступность. Любит, когда та поступает с ним грубо, как любит просто посидеть с ней в тишине. Он рисует Юнджи в своих блокнотах, мечтает о прогулках и свиданиях.       А ещё Чонгук... Юнги... Чонгук...       — Почему ты продолжаешь приходить сюда? — спрашивает Юнги в один из обычных дней. На нём потрёпанная временем белая футболка, а руки все в какой-то грязи. Вновь пытается настроить старый синтезатор, который никогда, признаться честно, уже не заработает.       «Потому что я люблю тебя?» — мелькает в голове Чона, и он понимает, как ужасно это звучит.       Чонгук не отвечает — молча встаёт и уходит. Он не хочет признавать, что пугается, как не хочет признавать, что, чёрт побери, ему нравится Юнги?       Нет, не Юнги. Юнджи. Её стройные ноги, которые на деле оказываются слишком крепкими и костлявыми для девушки. Её длинные пальцы, бледные и грубые, никогда не бывшие утончёнными. И груди у неё нет не потому, что природа обделила — природа не должна была наделять. Голос её не просто низкий, понимает теперь Чонгук, а длина волос — лишь жалкая накладка.       Нет Юнджи. Есть Юнги. В его голове, мыслях, скетчбуке. В его снах, в его мыслях наяву. И он отрицает всё это, стирая листы, выбрасывая их. Но после рисуя вновь, теперь не старые портреты миловидной девушки — угрюмое, но красивое лицо хёна.       Чонгук больше не ходит в музыкальный магазинчик и клуб. Чонгук сидит в общаге и иногда ходит гулять с Чимином. Чонгук пробует курить красный Marlboro и закашливается, игнорируя осуждающий взгляд одногруппника.       — Что бы ты сделал, если бы девушка, которую полюбил, оказалась парнем? — хрипло спрашивает Чон, вызывая удивление на лице старшего.       Чимин смотрит на сигарету в руках Чонгука, после на него самого и как-то странно хмыкает, отворачиваясь.       — Любил бы, — отвечает Пак.       И больше ничего. Одна короткая фраза, вгоняющая парня в транс. Он продолжает делать затяжки, но в конце концов психует и выкидывает истлевавший наполовину окурок куда-то в сторону. Всё равно это не то. Вкус, запах. Не те.       Да и Юнги запрещает ему курить.       Именно эта мысль, пожалуй, заставляет его вернуться поздним вечером. Не в клуб — в магазинчик. Район в это время пустеет, люди уходят, и место данное кажется совсем заброшенным. Таким же заброшенным, как и хозяин магазина: в вещах, больших его на несколько размеров, в старых кедах и с всё так же истрёпанными волосами. Но именно этот вид делает Юнги каким-то по-особенному домашним, заставляя смотреть на удивлённого владельца музыкального магазина с быстро бьющимся сердцем.       И Чонгук встаёт прямо перед ним, с уверенностью и на одном духу выпаливая:       — Я люблю тебя, Юнги.       Удивляя, вгоняя в минутный шок своими словами. А после вызывая лишь очередную усмешку со стороны старшего.       — Меня ли, Чонгук? — спрашивает, издеваясь, Мин. На что парень уверенно кивает.       Чонгук пробовал курить, но именно вкус сигарет с губ старшего заставляет его сердце трепетать. Именно его прикосновения разносят по коже мурашки, и именно его желает он всем сердцем.       Юнджи. Юнги.       Пока на него смотрят эти чёрные глаза, не важно, кто перед ним. Потому что Юнджи — это Юнги. А Юнги — это Юнджи. И он любит их одинаково.       Это — его вредная привычка, избавиться от которой Чонгука не заставит никто. Даже сама Привычка.