Случился Музака

За окном раннее утро. У Франкенштейна глаза красные после бессонной ночи. Но монитор компьютера темный, в комнате сумрачно, а блокнот с записями давно забыт на столе. Музака вернулся, и этим все сказано. И все опять идет наперекосяк. И это даже не удивляет ни капельки — с ним по-другому просто быть не может. Мастер задумчивый и немного грустный. Франкенштейн откидывается на спинку кресла и трет пальцами переносицу. Что сейчас в голове у Истинного Ноблесс, он не хочет даже представлять. А от того, что сейчас в голове у него, Франкенштейна, хочется как следует приложиться лбом об стену. (Жаль только, что настолько крепкую стену очень трудно найти…) Потому что все этот чертов Музака, чтоб ему — где б он там ни был — икалось. Потому что даже маленькие гадости, так поднимавшие настроение, больше не радуют. (Но это не значит, конечно, что знакомство экс-лорда оборотней с газировкой будет быстро забыто, ну нет уж) Потому что исследования с мертвой точки никак не двигаются. Потому_что_в_голове_этот_чертов_Музака. Солнце медленно поднимается выше, и Франкенштейн заставляет себя собраться. Новый день приносит новые проблемы и уже привычные неприятности. Мастер упорно делает вид, что все в порядке, дети шумят, благородные и ГМО с мрачным видом оценивают масштабы предстоящей уборки… А Франкенштейн совершенно не чувствует в себе сил принимать участие в этой кипящей жизни. Его уход из гостиной остается практически незамеченным. Практически, потому что от Истинного Ноблесс очень трудно что-то скрыть. Франкенштейн спиной чувствует взгляд Мастера и ускоряет шаг. Франкенштейну стыдно. Стыдно так, что уши горят. Он прислоняется спиной к запертой двери лаборатории и пытается успокоиться. И понять, что делать дальше. Рейзел провожает ученого взглядом. И ноблесс совсем ни к чему заглядывать в мысли Франкенштейна, чтобы узнать, что случилось. Случился Музака. Все элементарно. Но как бы то ни было, Рейзел рад, что его давний друг жив. Правда, теперь все немного сложнее, чем тогда в Лукидонии. Но когда его пугали трудности?.. Франкенштейн сотый раз за вечер ловит на себе вопросительный взгляд мастера и спешно опускает глаза. Надо перестать думать об этом. Но ученый не может выкинуть из головы назойливую мысль. Между Музакой и Мастером что-то было? Наверняка же было, после стольких-то встреч. И ведь вервольф всегда возвращался к Рейзелу, куда бы ни ходил, где бы ни пропадал. Но как тогда понять его намеки? А они были, Франкенштейн помнит каждую двусмысленную фразу в свой адрес. И не сказать, чтоб они были издевкой или насмешкой. Музака был серьезен. Перед глазами невольно встает давнее воспоминание: оборотень беспечно улыбается, немного смущенно прищуривает глаза, но во взгляде мелькает что-то такое, что не дает сомневаться — это не шутка. И каждый раз Музака будто дает ему право выбора: ответить или сделать вид, что не понял. Франкенштейн понимает, но ответить не осмеливается. Тогда Музака просто уходит, тихо выдыхая, оставляя ученому ощущение, что он упускает что-то важное. Но как же Мастер? Ведь Музака приходил к нему, а не к Франкенштейну. Злая усмешка скользит по губам — зверь, что с него взять. Живет как хочет, поступает тоже как хочет. Воспоминание меркнет. Что было — то прошло. От мысли, что он мог стать трофеем, внутри что-то холодеет. Франкенштейн не знает наверняка, но почему-то твердо уверен, что кроме матери Эшлин у Музаки было много «подруг». И не только… Это неприятно царапает изнутри. И отнимает еще одну ночь. Тени под глазами видны слишком отчетливо. Франкенштейн морщится и достает из ящика тональный крем. Вряд ли этот дешевый маскарад сможет обмануть Мастера, но остальные точно ничего не поймут. А он не станет задавать неудобных вопросов. Но вопрос прилетает откуда не ждали. — Босс, вы в порядке? — М-21 чуть позади, щурится и хмуро поджимает губы. Дети вместе с любимыми хёнами ушли немного вперед и точно не услышат тихий вопрос. Ученый мысленно дает себе пинок и клянет не в меру наблюдательного полуоборотня. — Все нормально. Двадцать первый не верит, это видно по настороженному взгляду. Но видимо понимает, что залез в личное, и только пожимает плечами, догоняя друзей. Франкенштейн облегченно выдыхает и дает себе зарок, что сегодня точно выспится. Но лечь спать не получается. Хотя бы потому, что вечером Мастер, проходя слишком близко, бросает тихое: — Он мой друг. И только. Для ученого это как гром среди ясного неба. Он знал. Все его грязные мысли знал. Это невыносимо стыдно. Кто угодно, только не Мастер… Ночь напролет Франкенштейн корит себя за это. А под утро приходит он. — Хей, я думал, ты спишь, — Музака сидит на подоконнике и улыбается. — Но так даже лучше. — Что тебе нужно? — Франкенштейн поднимает на вервольфа мрачный взгляд, и улыбка исчезает с лица того. Музака тяжело вздыхает. — Ответ. До ученого не сразу доходит смысл, и оборотень поясняет: — Ты же все понял. Но ни согласился, ни послал меня, — Музака склоняет голову набок. — Я слишком долго ждал. И у меня больше нет времени. Я хочу услышать твой ответ прямо сейчас. Франкенштейн молчит. Музака ждет около десяти минут, наблюдая, как на горизонте светлеет полоса. — Ясно, — наконец тихо бросает он и запрыгивает на подоконник. — Останься… — просьба на грани слышимости прилетает в спину. Франкенштейн не поднимает головы, но Музаку это не смущает. Довольная улыбка растекается по лицу. — Я уж испугался, что у тебя язык отсох. Ученый мрачно фыркает и смеряет вервольфа взглядом. — Если для тебя это очередная игра… — начинает он, опасно прищуриваясь. — В каком смысле «очередная»? — переспрашивает Музака, перебивая. И Франкенштейн отводит глаза. — Мда… — задумчиво тянет оборотень, — я, конечно, знал, что ты обо мне невысокого мнения, но чтоб настолько. Ученый вдруг улыбается и закидывает ногу на ногу. — А ты докажи, что я был не прав. Музака довольно скалится. Таким этот человек нравится ему куда больше. — Непременно, — растягивая гласные почти мурлычет оборотень, крадучись приближаясь к Франкенштейну. — Но чуть позже, если не возражаешь… Рейзел тихо улыбается, ощущая две переплетенные ауры. И ничего страшного, если директор Ё Ран сегодня опоздает на работу.