Вдребезги

Намджун думает, что Юнги красивый очень, когда встречает его впервые. Красивый и колючий, как ёжик. Однако спустя время Намджун также отчётливо понимает ещё одну вещь. Юнги хрупкий. Он может изо всех сил пытаться не выглядеть таковым. Вероятно, он даже сам себе в этом не признается никогда. Но Киму не нужно, он и без того видит все. Не понимает только, как остальные не замечают столь очевидного. Юнги словно ценная, дорогая ваза. Нет, не та, что из холодного, бесчувственного хрусталя. Скорее та, что из фарфора, уютного и тёплого. Не вычурная, но какая-то особенная. И Намджуну, честно, страшно немного подходить к ней. Он же неуклюжий жутко. А вдруг разобьёт? Но Юнги нестерпимо себе хочется, домой, на тумбочку у кровати. Протирать каждый день, пылинки сдувать. И плевать, что в его жалкой комнатушке с обшарпанными стенами ваза эта нелепо смотреться будет. Плевать, что у него и цветов-то нет, чтобы эту вазу пустующей не оставить. Намджун её, разве что, водой только наполнить может. Плевать, что к кровати как-то близко слишком, больно легко задеть в случайном, непроизвольном жесте спросонья. Намджуну хочется. Но нужно ли? Юнги ершится, кривится от заботы излишней, непривычной. Но постепенно привыкает, доверяется. Даже водой себя позволяет наполнить. Хотя цветов у Намджуна нет всё ещё, и вода эта бесполезной оказывается. Но Юнги это, кажется, и не важно уже. Ему другого и не надо. Он о том, что по-другому быть может, не задумывается даже. Ему сравнивать не с чем. Намджун честно старается, воду меняет, пыль протирает, двигается осторожно предельно, вопреки природе своей. Пару раз случайно всё же задевает нежный фарфор, тот пошатывается, но не падает. А Ким всякий раз чувствует, как сердце обрывается, а потом вздыхает облегченно, когда равновесие восстанавливается. Время идет, Намджун к произведению искусства на тумбочке привыкает. Всё меньше это кажется необычным, прекрасным, а все больше обыденным. Юнги пытается не замечать, как с каждым днем вазе все реже уделяется должное внимание. Все реже она протирается. Все реже ее наполняет свежая вода. О цветах Юнги давно не мечтает. Вода тухнет постепенно, а Юнги гаснет, тускнеет, словно покрываясь мелкими трещинками. Наконец, наступает день, когда ваза, качнувшись, не восстанавливает прежнее вертикальное положение. Вниз летит, дождем рассыпаясь у подножия кровати. Намджун вздыхает горько, рукой в волосы зарывается. Намджун не хотел. Все так говорят, когда желают оправдаться. Он не хотел. Но что есть, то есть. Юнги разбит. На десятки мелких осколков. Их, даже если постараться, вместе не собрать уже. Хотя Намджун пытается. Тянется к фарфору разбитому руками дрожащими, но лишь пальцы да ладони кровавыми царапинами покрывает. И тогда Намджун сдаётся. Не выдерживает. Черепки, некогда красивые, а теперь потускневшие, сметает, кажется, еще сильнее, почти в крошку, разламывая. Намджун думает, что ему, такому неловкому, к Юнги и подходить не стоило, такому хрупкому. Поэтому он осколки фарфора ценнейшего мельчайшие у двери снаружи оставляет. И уходит. Уходит, потому что всегда проще купить новую вазу, чем склеить осколки старой.