Часть 1
Савада Тсунаеши
Мужчина хмурится, оглядывается. Это не могла быть чья-то шутка, поэтому он аккуратно убирает письмо от собственной ученицы во внутренний карман пиджака и быстро поднимается по лестнице в собственную квартиру. Он уже и не думал, что эта японка все же решится написать или как-то дать о себе знать. Десять лет назад Тимотео вызвал его и Занзаса к себе, чтобы сообщить, что нашел более подходящего Наследника на место босса. Тсуна только-только оправлялась от путешествия в будущее, смеялась, веселилась, но иногда все же просыпалась от кошмаров, долго сидела на кухне, а потом просыпала первый урок, торопилась. Так что слова о новом Наследнике… разозлили киллера. Он нахмурился, посмотрев на босса Варии, но и тот не был доволен. Скайрини спокойно встал с кресла и сказал приемному отцу «катиться в задницу, потому что его отряд мусора будет подчиняться только Саваде». Это вызвало улыбку у репетитора, который отказался учить нового Наследника, покинув свою ученицу. И уже почти ночью он летел обратну в Японию, чтобы увидеть Нану-сан, что сидела над прощальной запиской дочери. В городе остались только ребята Кокуе и японцы. Ламбо с Гокудерой уехали увидеть нового Десятого. Правда, подчиняться ему никто из них не стал. А вот пытаться жить нормально — даже очень. Например, тот же Хаято пошел в полицию на пару с Облаком, обрывая кучу дел и сделок мафии. И вот сейчас… Аркобалено Солнца вздохнул и все же аккуратно вскрыл конверт, чтобы достать из него два листа. На обоих — послания на итальянском, но тот, что выглядел старше, пожелтевший, с чуть выцветшими чернилами, привлек внимание все же больше. Его часто складывали и держали в руках, читали…«Знаешь, иногда я думала, что сердце… Оно, как кинотеатр. Когда любишь кого-то… Чужого, где-то на 8-м ряду партера, слева, Образуется пустота. Начинаешь заполнять её чем попало, кем попало, чтобы забыться. Но потом понимаешь: там никогда никому другому не было места — Ты выкупил билеты на все сеансы…»
Реборн читает, буквально зачитывается этим кривым и чувственным стихотворением, пока его подсознание рисует картину. Вот столь знакомые карамельные глаза, наполненные сейчас печальной любовью. Вот лицо с аккуратными чертами и мягкой улыбкой. Вот длинные каштановые волосы, что красиво развеваются на ветру.«…Может, мне доболеть, прекратить собирать буквы в песни? Завязать пряди в хвост, завязать, наконец, со стихами. Прекратить говорить публично всё личное честно. Долюбить, дозабыть, и забить… Забить каблуками…»
Вот тонкие запястья с бледной кожей, тонкая девичья фигурка в мешковатых одеждах, пальцы, испачканные в чернилах…«…Снова будешь руками, губами, глазами… под кожей…»
Вот уверенность и решимость во взгляде, пока на лбу горит Пламя. Вот благородство и милосердие. Вот ярость, что сметала ее противников, но убила лишь единственный раз.«…Некто, вечно забытый и пьяный, тобою простужен. Некто знает тебя наизусть как „У Лукоморья…“. Некто в 6.25 лишь твоими словами разбужен. О тебе некто давится солью, называя любовью. Некто копит все сны о тебе, а потом их в карманы. Некто копит мечты или деньги — в билет до тебя…»
Почему-то столь знакомый и затертый в сознании образ неуклюжей девчонки в школьной форме начинает меняться. Длинные волосы становятся по плечи, будучи рвано, неровно обрезанными, а потом и вовсе покрашенными в темно-зеленый, но краска задерживается только на кончиках. Фигура медленно меняется, становится из угловатой и подростковой — округлой, женственной и нежной. Школьная форма сменяется бриджами, большими футболками и фартуком с глупым рисунком. А один из глаз становится безразлично-зеленым, в котором легко угадывается имплантат. И это странно, потому что это — образ юной синьорины, что заведует небольшим цветочным магазинчиком.«…Я не знаю, читал ли Ремарка или Шекспира, Я не знаю любимых игрушек твоих имена. Зачем замедлял ты свой шаг, когда просто шёл мимо? Мне неважно, о чём ты и с кем ты. Скорей, как ты там?..»
Это все кажется уже не просто наваждением, а каким-то посылом от подсознания, поэтому Реборн хватает более новый лист бумаги, быстро читая. На нем — тот же почерк. Извинения, что пропала. Извинения, что так и не оставила ему тогда этот чертов старый листок. Извинения за трусость. За то, что так и не сказала о своей глупой любви, что так и не исчезла. И прощание. Потому что она, дева Мария, всегда была рядом, заведуя тем самым магазинчиком. А «…Сегодня ты уходишь на задание вновь. И через два дня я уезжаю…» и вовсе заставляет сорваться с места, быстро обуться и выскочить на улицу, чтобы на бегу уже дочитывать стихотворение. Он вернулся на следующий день после того, как уехал, поэтому еще должен успеть, застать Тсунаеши в городе.«…Я бы хотела тебе спеть всё ту же песню из бемолей. О параллельности прямых, о вашем опустевшем доме. Как ты мне пел, как ты всем пел, как вечно думал о бездонном, Где ты есть всё, что есть и я. Где кто-то, знаешь, всё не понял…»
Киллер бежит по ночным улицам, вспоминая, что девушка говорила ему о своей жизни, пытаясь вычленить из этого место ее жительства. И, видя свет на втором этаже магазинчика, понимает, вспоминает. Она там и живет — на втором этаже небольшого домика, что забит цветами.«…Ты говорил о голосах, которые таишь в секрете. Мне интересно, что они тебе шептали по ночам. Они уйдут, я обещаю. А ты поспи в глухом рассвете. Но не один, пожалуйста-пожалуйста, кого-то б нужного к твоим плечам…»
Он легко поднимается по кованной лестнице и, встав у двери, начинает по ней барабанить, боясь, что опоздал. Он бьет так же быстро, как и его сердце, так что открывшаяся дверь и удивленный вид Савады становятся для них как знак стоп. Реборн шагает внутрь и прижимает девушку, почти взрослую женщину, к стене, чтобы поцеловать, ничего не объясняя и выпуская, наконец, из рук это странное, но столь желаемое послание. И бывший репетитор чувствует глухое, забитое счастье, когда на этот сумбурный, странный поцелуй ему все же отвечают.«…И всего лишь два слова где-то слева под кофтой. Навсегда о тебе:.»
— …My immortal, — Реборн разрывает поцелуй и судорожно произносит эти слова, зная, что он не ошибается. Сейчас в его руках Савада Тсунаеши, живая и здоровая, реальная, а не галлюцинация. И больше он это небесное счастье от себя не отпустит…
