Рецепт

Петр Петрович Васильев был молодым врачом и практику в Петербурге имел не слишком обширную. У немногочисленных своих пациентов, однако, он пользовался уважением и любовью. Не в последнюю очередь – благодаря деликатному и добросердечному подходу к каждому. Доктор Васильев полагал, что душевное спокойствие пациента есть первейшая основа выздоровления, а потому не подвергал циничному осмеянию, как иные доктора, ни наивные, ни даже невежественные вопросы, не изнурял пациентов суровыми нотациями и строгими предписаниями. Но если требовалось, находил способ уговорить и самого ленивого страдальца держаться диеты, и самого заядлого упрямца следовать всем его рекомендациям. С утра после завтрака и небольшого утреннего променада вдоль какого-нибудь канала Петр Петрович до обеда принимал пациентов на дому, а после обеда разъезжал по домам тех господ, кому здравие или положение не позволяли явиться лично. Если, конечно, кто-нибудь из соседей или прежних пациентов не прибегал к нему с просьбой срочно осмотреть чьего-нибудь ребенка, лежащего с жаром. Или кого другого, но тоже в плачевном состоянии. Тогда, понятно, доктор Васильев посылал ближайшему по времени пациенту записку, что задержится, брал с собою увесистый портфель с лекарскими приспособлениями и отправлялся к чрезвычайному больному. Вечером же, неспешно смоля крепкую папиросу, он играл в бильярд в гостиной Английского клуба. За карты не садился – на хорошую партию нужно время, а он нынче устал и заехал ненадолго; в субботу, господа, в субботу. Так было и в оную среду. Петр Петрович загнал в лузу второй шар за партию, примерился к следующему удару… В гостиную вдруг широким, торопливым шагом прошел Иван Брагинский. Доктор Васильев его хорошо знал: за время, прошедшее с принятия его в клуб, они стали практически постоянными партнерами по карточной игре и добрыми приятелями. Господин Брагинский был древнего дворянского рода, служил в Азиатском департаменте Министерства Иностранных Дел, даже недурно говорил по-сербски, однако женат был на немке, а в доме, как и полагается благородному человеку, имел английские порядки. В супруге своей Юлии Рихардовне он души не чаял и вечера предпочитал коротать с ней, так что на неделе Петр Петрович Ивана Александровича и не ожидал увидеть. Но тот пришел и тотчас, оглядев гостиную, направился к нему: - Петр Петрович! Вас-то я и ищу! - Добрый вечер, Иван Александрович, - выпрямившись, но пока не выпуская из рук кия, поздоровался доктор Васильев. – Неужто Юлия Рихардовна больна? Брагинский удивленно моргнул, а после махнул рукой: - Нет-нет, с ней все благополучно… Мой друг совсем плох. Петр красноречиво отложил кий и встряхнул, расправляя, платок, дабы вытереть руку от мела. Иван Александрович, верно истолковав его жест, продолжил: - Упал в обморок, насилу с хозяйкой привели его в чувства. «С хозяйкой», - отметил про себя доктор Васильев. Стало быть, обморок случился у кого-то в гостях. - Желаете, чтобы я осмотрел вашего друга сейчас? – уточнил он и, уже догадываясь, каков будет ответ, извинился перед другими игроками и отошел от стола. - Я ни в коем случае не стал бы вас тревожить в часы досуга, - извиняющимся тоном заметил Брагинский, идя рядом, - однако мой друг так слаб… - Понимаю, - негромко обронил Петр. - К тому же, - неожиданно добавил Иван Александрович, - с Мишей утра лучше не дожидаться. Это такой человек… Стоит ему почувствовать облегчение, его уже никакими способами к лечению не склонить. - Не имеет доверия к врачам? – спросил Петр Петрович непринужденно, а ему самому показалось, что глухо. Вот уже без малого год он два-три раза за месяц, а иногда и чаще, фланировал по живописнейшим прогулочным местам Северного Парадиза в компании очаровательного человека, которого тоже звали Михаил. Вернее, Михаил Иванович. Тот был умен и остроумен, любил ботанику, историю и театр, обожал Москву, часто мерз и скучал в Петербурге и оттого весьма охотно соглашался на приглашения, особенно по осени и зимой. Он знал, кажется, буквально за каждым представителем света историю-другую и умел рассказывать с такой неповторимой ироничностью в нарочито сдержанных, безукоризненно вежливых фразах, что Петр часто не мог удержаться и смеялся вслух. Михаил на это умиротворенно улыбался самым уголком рта и поглядывал на него с искорками многообещающего лукавства во взгляде, дожидаясь, когда можно будет продолжить. Петр знал за ним эту и тысячи прочих мелочей, а существенного ничего: Михаил будто бы нарочно не ронял в их многочасовых беседах ни одного словечка, могущего послужить намеком или подсказкой, кто он, чем занимается и как живет. Спросить же напрямую Петя отчего-то не решался. Он сам во время знакомства пожелал, чтобы они пренебрегли фамилиями, титулами и чинами… Хотел говорить с человеком, а не с должностью или званием. Михаил тогда определил крайне новаторское «быть друг другу людьми» с отчетливым оттенком «быть никем» и не одобрил, но согласился. Как знать, захочет ли он нарушить status quo теперь, когда столько личного и сокровенного доверено чужому человеку как… никому никем? Петру не хотелось бы омрачать их диковинную дружбу размолвкой подобного рода, поэтому он медлил. И жадно ловил сведения о любом Михаиле, о каком слышал или читал, надеясь однажды найти своего. Иван Александрович его только раззадорил: - Не то чтобы… Понимаете, Петр Петрович, он отдает службе всего себя, а доктора обыкновенно настаивают на покое, а то и отпуске. Это его только раздражает. Вот и Михаил Иванович тоже ласково, но холодно пресекал подобные разговоры, стоило Петру, ведомому врачебной привычкой, мягко намекнуть, что тот выглядит утомленно или болезненно… - Покой, конечно, средство действенное, но не единственное, - заметил Васильев. – Я согласен поехать прямо сейчас. - Премного вам благодарен, Петр Петрович, - с чувством сказал Брагинский. – Вы человек высокой культуры и воспитания. Миша… - начал было он, но, опомнившись, исправился: - Михаил Иванович врачей выпроваживает нещадно. Может быть, хоть вас послушает. - Я постараюсь быть убедительным, - ровно пообещал Петр. Сердце в груди делало кульбит за кульбитом: неужели нашел?!

***

- Где Ваня? – очнувшись от болезненной дремы, первым делом спросил Михаил Арбатов, чуть приподнявши голову. - Отправился за доктором, - подсказала хозяйка дома Василиса Алексеевна, бойкая офицерская вдова. - Уехал все-таки, - негодующе выдохнул Арбатов. В глазах вновь помутилось, и он снова откинулся на подушки. – Не нужно было, так отлежусь. - Напугали нас своим обмороком и еще смеете упираться! – пожурила Василиса. - Простите великодушно, милостивая моя государыня, - кротко отозвался Михаил, - не имел ни малейшего намерения вас пугать. Хозяйка кивнула, принимая извинения. И тотчас пожалела, что решила, будто на этом всё. - Дабы впредь не причинить вам такой неприятности, - продолжил Арбатов, - клянусь, что хоть обморок вещь непокорная, в другой раз приложу все усилия, дабы он застал меня дома в одиночестве. - Михаил Иванович! – воскликнула Василиса возмущенно. - Да, любезная Василиса Алексеевна? – невинно отозвался Михаил. Вдова возвела очи горе. Наивно было надеяться, что Миша смиренно отнесется к их с Иваном решению позвать врача. Вопреки его слабосильному стону, что его всего лишь утрясло в дороге. Чтобы его сиятельство да не отомстил ехидством за то, что ему намерены врачебными предписаниями помешать завтра сиять в прокурорском кресле?! - Ах, Миша, какой же вы порой enfant terrible, - вздохнула Василиса Алексеевна и с коварной лаской улыбнулась: - Не знаю, право, как с вами совладать. Уж не отписать ли мне вашему дядюшке в Смоленск?.. - Раньше вы были куда милосерднее, - пожаловался Михаил. – Всего-то грозились случайно застрелить меня на охоте, поелику мочи вашей нет. Смоленского дядюшку, даром что неродной, Михаил в действительности любил. Но предпочитал держать на расстоянии. Стареющий генерал, не чая в племяннике души, всегда стоял за него горой – например, когда заведут почтенные родители вечный разговор о браке, вернее, удручающем их Мишином безбрачии. Однако не так все было просто. Изложив троюродному брату поистине глубокую философскую мысль, что сын у него положительно всем хорош, то есть гений, а гения без вздорных глупостей не бывает, дядюшка рекомендовал вдохновленному семейству не рубить с плеча, не грозиться лишить строптивца наследства, а брать эту крепость сообразно всем законам военной науки. То есть доверить оное дело ему, многоопытному полководцу – уж он-то за племянниково счастье повоюет. Счастье сей Платон от мира пушек и картечи видел в супруге и трех-пяти, а лучше семи отпрысках и осаждал Михаила за обоих родителей сразу, настойчиво предлагая ему кандидатуры невест. Миша держался, отговариваясь, что женат на Фемиде и ему этого сполна хватает. Дядюшка умиленно дивился, как в такой тонко сложенной натуре помещается столь непроходимо широкое упрямство, и обещал в следующий раз подобрать невесту, пред которой племянник не устоит и немедленно женится. Не иначе как припомнив дядюшкины осады, Арбатов патетически заметил: - В пасть зверю готовы толкнуть, подумать только… - Я вас еще не туда толкну, если посмеете отослать доктора, - пригрозила Василиса Алексеевна и, прислушавшись, поднялась: - Приехали, верно. Лежите спокойно! Шелест юбок стих за дверью. Михаил тихо вздохнул: куда ж он денется. Раз уж побеспокоили доктора, придется его выслушать.

***

У самых дверей Петра охватил целый вихрь переживаний. Чувства причудливо смешивались в единый букет из горькой полыни и медвяно благоухающей гортензии – надежды встретить дорогого человека и обманчиво сладкого в своем мнимом облегчении опасения, что лицо пациента окажется незнакомым. И что Михаил Иванович останется для него все тем же знакомым незнакомцем с лорнетом, тростью и в безукоризненно белых перчатках. Сквозь тончайшую лайку которых можно разглядеть каждую линию изящной кисти, каждый островато очерченный бугорок выступающей косточки… Лучше синица в руках, чем журавль в небе – так, кажется, гласит народная пословица? Какая-то часть молодого доктора Васильева – по-видимому, та самая, что когда-то испугалась, что Михаила Ивановича у него заберет в свои каменные объятия Петербург – боялась возможной холодности Михаила и, пожалуй, желала, чтобы тот по-прежнему был окутан ореолом тайны. Так было безопаснее. Проверенное всегда надежней неизвестности. Но в то же время какой-то другой его части этого было мало. Она, эта часть, бездумно и откровенно грелась даже под самой сдержанной Михаиловой улыбкой, наслаждалась бархатистыми полутонами его тихого – чтобы не перебить собеседника – смеха. Она жаждала узреть именно его лицо – остроносое, большеглазое, обрамленное причудливо вьющимися на концах от столичной сырости золотыми волосами. Обычно холодновато-безмятежное, но вместе с тем удивительно живое. С лукавыми искорками, вспыхивающими во взгляде, с очаровательной недосказанностью намека в мягком изгибе губ… - Прошу, - вырывая Петра из раздумий, приглашающе обронила хозяйка дома. Кажется, Василиса… Василиса?.. Как-то на «а». К своему стыду, он не запомнил, поглощенный мыслями о Михаиле, и решил так и звать ее про себя Хозяйкой. В гостевую спальню, куда отнесли опасно близкого к повторному обмороку визитера, Хозяйка с ними, разумеется, не пошла – не подобает даме созерцать мужчину неглиже. Иван Александрович тоже не намерен был злоупотреблять расположением друга – чай не врач, чтобы невозбранно наблюдать благородного человека в постели – но все же вошел вместе с Петром Петровичем, дабы его представить. Петя нетерпеливо взглянул на пациента, и внутри что-то со сладкой истомой оборвалось. Волнение холодом лизнуло ладони в унисон с мыслью: «Он!» Михаил Иванович, увидев его, даже слегка приподнялся на локтях от удивления, но привычно – в несколько мгновений – справился с чувствами и мягко перетек в несколько иное положение. Так непринужденно и плавно, словно именно и только это изначально замышлял. - …доктор Васильев, Петр Петрович, - долетели до Петра слова Брагинского. Михаил с обыденной вежливостью произнес обычные в таких случаях слова, и Иван Александрович деликатно удалился, напоследок как-то просяще взглянув на него. Доктора Васильева это не смутило. Пока они мерно покачивались в экипаже, Иван успел многое ему рассказать. Он взволнованно, словно извиняясь заранее, говорил о сложных отношениях друга с лекарями, затем уважительно, почти восхищенно – о том, как тот умеет, говоря с несвойственной людям его занятий исключительной деликатностью и даже ласкою, любого прижать к ногтю. И вновь огорченно – о том, что это очень хорошо для дела, но дурно, когда Михаил, утомленный нотациями доктора, ненавязчиво подводит того к мысли, что в его услугах более не нуждаются. Если, конечно, оный доктор вообще придет – обычно до визита не доходит, и ближние становятся жертвами категоричного прокурорского «Нет оснований». Иван Александрович беспокоился, как бы за его самоуправство не пострадал, пусть только словесно, ни в чем не повинный врач: больные люди капризны, а уж его друг и вовсе колюч как шиповник, попробуй только тронь. Петра эти опасения не тревожили. Смешное, пустое. Ужель он не найдет подходящих слов, если присмотрится к пациенту как к человеку? Его волновало другое: в направленном на него взгляде Михаила Ивановича сквозил хорошо ему знакомый оценивающий, хищноватый интерес, и нужно было сказать что-нибудь. Немедленно. - Стало быть, вам приятно познакомиться? – переспросил он с иронией, опустившись на стул у постели. На высокой резной спинке за ним висел фрак глубокого синего цвета. И хотя это был не тот самый, в котором он увидел Михаила впервые, а чрезвычайно строгий, почти траурно-темный, он был настолько во вкусе владельца, что показался Петру прекрасно знакомым. Так же как виднеющийся из-под фрака перекинутый через спинку узорчатый кремовый жилет, жемчужной змеей тускло поблескивающая шелковая лента галстука и даже притаившиеся у одной из ножек стула туфли. Это соседство, как ни странно, ободряло. Михаил, тихонько фыркнув, ободрил еще больше: - Не подумайте, что я стыжусь нашей дружбы. Но до сих пор ни вашей фамилии, ни профессии я не знал – чем не второе приятное знакомство? «Приятное», - машинально подчеркнул для себя Петр, а вслух заметил: - Не могу сказать того же о себе. Его визави в вежливом недоумении приподнял бровь, а уразумев, негромко бархатисто рассмеялся, чуть запрокинув голову. Хоть выглядел Михаил Иванович действительно плачевно и врач в нем наметанным глазом ловил разные неутешительные признаки, Петр Петрович невольно залюбовался. На отделанные кружевом белые подушки – не могущие, впрочем, по белизне соперничать с его белоснежной рубашкой – Михаил опирался обессилено, всем весом, но так непринужденно, словно в любой момент может вспорхнуть с места. И вместе с тем так величественно, будто его не вынужденно здесь положили, а он сам прилег, встречая гостя по какому-нибудь восточному обычаю. - Граф, коллежский советник Арбатов, прокурор, - небрежно обрубив представление и оставив лишь неизвестное, сообщил Михаил. Несмотря на приглушенность, голос его звучал вполне уверенно. – Смею надеяться, вы не станете теперь звать меня «ваше сиятельство»? - И не подумаю, - улыбнулся Петр. – Значит, прокурор? - Удивлены? - Отчасти. Я подозревал, что вы как-то связаны с правом, - объяснил Васильев. – Вы знаючи о нем говорите. - Ах, а я вот совершенно не подозревал в вас доктора, - признался Михаил. – Хотя, сказать по правде, не слишком-то я утруждался догадками, этого и на службе хватает. - Иван Александрович сказал, что какое-то дело на службе вас так и подкосило. Говоря, Петр подмечал у Михаила Ивановича особенно отчетливые на фоне нездоровой бледности тени под глазами, смутный оттенок синевы на губах. Первое, по всей видимости, было следствием утомления, а вот второе заставляло насторожиться. Нахмурившись, он ощупал ближайшую к себе ладонь графа. Та была холодна. Михаил, словно подстегнутый его прикосновением, ответил с обычной своей игривой иронией: - Иван Александрович думает так почти о каждом деле, доставшемся мне в руки. А это последнее у него в особенной немилости. Я ведь у них с женой гостил на даче под Гатчиной, а мне пришлось спешно выехать в Москву. - Закончили дело? – уточнил Петр Петрович, коротко взглянув на него. - Закончил, - не скрывая удовлетворения, отозвался Михаил. – Полудня не прошло, как я вернулся и доложил министру. - Уже доложили? – удивился Васильев. И когда только успел?! - Не стал тратить время на обед, - пожал плечами Михаил Иванович. - Настолько важное было дело? – Петр непроизвольно спросил об этом тем дружелюбно-внимательным тоном, каким говорил обычно с детьми. Арбатов, неискушенный в общении с врачами, не заметил потаенного скептицизма и насмешливо прищурился: - Уж куда важней. Представьте себе, некий молодой человек собрал кружок единомышленников, и они стали говорить о политике. Причем в своих мечтаниях о конституции, - ехидно выделив это слово, продолжил он, - эти более чем достойные юноши дошли до того, что замыслили восстание в Москве и цареубийство. Я нашел сие в высшей мере конституционным, но молодые люди моего комплимента не оценили. Особенно главный. Такой дерзкий мальчишка. Представьте себе, пытался сбежать на Воробьевых горах. - Конечно, не преуспел? – поддержал доктор Васильев разговор. - О, нет, будьте покойны, - заверил его Михаил Иванович, - но хлопот он всем доставил. - Понимаю, - кивнул Петр и осторожно заметил: - При мне нет стетоскопа. Однако это изобретение недавнее, и если вы позволите… Его охватило смятение, какого врач в отношении пациента ощущать не должен – будто он предлагает нечто непристойное. Тягостное чувство усугублялось тем, что Михаил смотрел на него открыто и внимательно, будто не понимая, к чему он ведет, и ожидая продолжения. Быть может, он и в самом деле не понимал – много ли людей знает, что такое стетоскоп? - Необходимо узнать, каково ваше сердцебиение, - разъяснил Петр, - но я приехал из Английского клуба, при мне нет необходимого инструмента. Можно обойтись без него. Вы, вероятно, помните, как вас осматривали в детстве? - Ухо к груди? – с паузой припомнил Арбатов. - Да. Метода устаревшая, - признал Петр Петрович, - но проверенная веками. Михаил Иванович смерил его взглядом еще более внимательным, если не сказать пронзительным: - Что ж, коль проверена веками… У Петра отчего-то закралось подозрение, что о предназначении стетоскопа он прекрасно знал. Михаил небрежно откинул край одеяла и одним долгим, плавным движением задрал рубашку почти до самой шеи: - Извольте. Петр прильнул ухом к его груди и подумал, что он словно бы вернулся во времена студенчества – в ту самую пору, когда стетоскопы еще не были в ходу, и седой профессор, одобрительно кивая, говорил ему по-латыни: «Bene». Отвлеченный ностальгическим чувством, он не сразу осознал, что Михаил Иванович под ним замер, непроизвольно затаил дыхание. Конечно, ему непривычно. Как снести, пусть даже от врача, что тот припал к груди, если и руки твоей не каждый дерзнет коснуться? - Дышите, - по-лекарски деловито попросил, а скорее напомнил Петя. Михаил, едва заметно встрепенувшись, с легким придыханием выпустил воздух из легких. Вдох и последующие вздохи были уже совершенно беззвучны, но Петр ощущал каждый из них по мерному движению грудной клетки: вдох – щека сильнее соприкасается с горячей кожей, выдох – ощущение ослабевает. Он с закрытыми глазами вслушивался, как бьется чужое сердце под ребрами, и то, что слышал, ему не нравилось: биение было частым, но тяжелым, будто бы натужным. - Сердце у вас бьется чрезмерно быстро, - заметил он, отчего-то не захотев сразу выпрямиться, хотя услышал уже достаточно. - Я рад вас видеть, - заявил Арбатов с той же самой беззастенчивой откровенностью, какой иногда эпатировал его во время прогулок. А может, и не эпатировал: порой Петру казалось, что Михаил только так, отчаянным рывком на миг распахивая душу, и умеет делиться чем-то личным. Улыбнувшись нахлынувшему теплому чувству, Петр сел ровно и заметил: - Я был бы счастлив, будь я единственной причиной. Но, боюсь, это все же ваше сердце отчаянно пытается разогнать кровь после нервического потрясения, венцом коего и стал обморок. Не бережете себя, Михаил Иванович. Михаил вместо предреченной Иваном Александровичем прокурорской отповеди издал жалобный стон и поскучнел лицом: - Петр Петрович, не рушьте моей к вам любви этой песней. Уверяю вас, я знаю ее наизусть и вот уже десять лет ни от одного доктора не слышу ничего нового. - Да я и не собирался, - с удовольствием заметил Петр и полюбовался озадаченным видом визави. Михаил Иванович заинтригованно склонил голову набок и мурлыкнул: - Продолжайте. Петя дружелюбно посмотрел на него: - Все очень просто, Михаил Иванович. Я встречал многих людей, увлеченных службой и преданных долгу, но вы – прямо-таки квинтэссенция. Вы кажетесь разбитым, изможденным до крайности… Но ежели я хоть что-нибудь в вас смыслю, вы сейчас воистину счастливы. Я отнюдь не принесу вам пользы, наказав оставаться в постели и давиться по три раза на дню каплями. Михаил польщено улыбнулся: - И что же вы предлагаете взамен? Доктор Васильев с удовлетворением отметил, что пациент лоялен, и деловито начал: - Прежде всего, необходимо восполнить ваши силы. И второго обморока избежите, и успокоите близких. Кофе, - пояснил он в ответ на непонимающий взгляд. - Кофе? – вздернул бровь Арбатов. - Я помню, что кофе вам немил, - заверил Петр, - однако он всего быстрее вернет вам бодрое состояние. - Кофе – сущая отрава, - фыркнул Михаил и смешливо прищурился: - но из ваших рук что угодно. «Решительно все?» - хотелось спросить Петру Петровичу, но он счел вопрос навязчивым и бестактным. Вместо этого он позвонил и попросил сделать для больного кофе, желательно по-венски. Прислуга с поклоном удалилась, но вскоре заглянула передать, что Хозяйка обещала сахару и сливок не жалеть. Петр кивнул с облегчением: он надеялся, что молочная сладость отчасти примирит Михаила Ивановича с необходимостью пить «сущую отраву». - Ну, а дальше? – обозначая легкое нетерпение беззвучным перестуком пальцев по одеялу, привлек к себе внимание Михаил. – Вы будто не кончили своего плана. - Дальше, - поведал доктор, - коль скоро вы полумер не жалуете и привыкли отдаваться делу всецело, предупредим нервные коллапсы. - Как? - Боюсь, Михаил Иванович, - усмехнулся Петр, - у нас с вами нет иного выбора, кроме как гулять на порядок чаще. - Это нелегкое решение, - скорбно вздохнул Михаил и сверкнул лукавым взглядом из-под ресниц: - но я согласен.