Помывочные принадлежности.

Это была желтая резиновая уточка в шлеме. Обычная уточка для ванной. Она практически тонула в мягкой пене, пузыри которой медленно, с тихим шипением, лопались. Пена для ванной была, наверное, очень хорошая, и дорогая, потому что вот уже полчаса она не оседала, и почти не полопалась. Поэтому Баки так и сидел в этом огромном ароматном сугробе, пахнувшем яблоком, корицей, печеньем… Все эти приблуды для ванной Баки всегда называл «помывочными принадлежностями». Не «банными», а именно «помывочными». А еще «мыльно-рыльными», чем несказанно раздражал Стива. Заморыша Стива. Стива — мелкого. Капитана Стива Роджерса этим он уже не раздражал, потому что на фронте и помыться-то было некогда. Да и то недолгое время, пока они служили вместе, после того, как Стив его спас, в общем, как-то не до мытья было. Баки не любил мыться. Точнее, Джеймс Бьюкенен Барнс любил. У них в квартире в Бруклине стояла огромная чугунная лохань на львиных ногах, прямо посреди ванной комнаты. Когда он был маленький, мама мыла его, нагрев воды в гигантских кастрюлях на кухне, потому что с водоснабжением были проблемы. И еще он помнил как миссис Барнс заводила буржуйку, что б малышу Джимми было не так холодно. Став постарше уже Баки мог часами валяться в теплой мутноватой воде. Пока кто-нибудь из домашних не начинал барабанить в дверь, а пальцы на руках и ногах не превращались в бледное подобие чернослива. Пойдя в армию, с чугунным монстром пришлось попрощаться. В казармах ванн не было, там были душевые. Напор воды там был хороший, трубы завывали, что твой горнист на плацу, и вода была иногда совсем горячей, как кипяток, так, что встав под душ ты рисковал обвариться, и ходить потом как рак. Либо холодной. Это уж как повезет. А всем солдатам в пайке выдавали мыло. Не такое ароматное, как дома. Эти армейские помывочные принадлежности пахли дегтем, какой-то химией, и щелочью. Типа, для того, чтобы не заводились бактерии. Бактерии. Они серьезно сражались с бактериями, хотя на фронте враг был пострашнее бактерий. Я к тому что, как быстро тебя убьет бактерия? Ну? А фашистская пуля?.. Вот и я о том же. На фронте, конечно, и банный день в затишье устраивали, для поднятия боевого духа. Вот там уже мыло приходилось экономить, потому что снабженцам не всегда удавалось добраться до частей, разбросанных по линиям фронта. Да и в принципе, за счастье было просто ополоснуться из ведра ледяной водой, чтобы смыть грязь, кровь, и усталость от окопной жизни. Летом можно было искупаться в речке. Но это тоже, если повезет. Зимой было хуже. Вода замерзала, и приходилось стирать кровь с лица снегом. Берешь холодный ком в горсть, половину в рот, а тем, что осталось — по разгоряченному лицу, царапая еще незажившие раны. И снова приникаешь к прицелу, замирая на долгие часы. Поэтому мыться Баки любил. Не любил Зимний. Те моменты, что всплывали в его памяти, скорее напоминали пытки. К пыткам Зимнему не привыкать. Дайте капу. Только один раз его мыли мочалкой, уложив в оцинкованную ванну, больше похожую на чехол для сигары, и наполненную водой со льдом. Он не помнит лица того, кто это делал. Санитар? Это был кто-то в белом. Но тогда Баки еще думал, что умер, поэтому, стуча зубами в ледяной воде, он даже сопротивляться не мог тому, что кто-то трет его мочалкой. Довольно жестко. И запах вокруг был химический, с примесями металла. То ли от его крови, которую пытались смыть, то ли от оцинкованной ванны. Все остальные «купания» заключались в рутинном смывании грязи и чужой, а иногда и своей крови в огромной белой пустой душевой, уложенной кафелем. Плитки были холодными, как и вода. Несколько раз его мыли из шланга после миссии. Как животное. Просто потому что он не мог подняться, забился в угол, и бешено вращая глазами готов был разорвать каждого, кто к нему приблизится. Потом появился Пирс. Дайте капу. Был один раз. Странный. После очередного задания. Зимний тогда вернулся разобранный по кусочкам. Не буквально. Чтобы разобрать его по кусочкам требовался как минимум снаряд РПГ. Морально. С одной стороны в голове гудело и звенело. Из одного уха шла кровь. А с другой, казалось, что его кристально чистый мозг подогрели на огне, нашинковали, запихали в блендер, добавив чужих мыслей и воспоминаний, а потом залили в черепную коробку, зашили, и отвесили хорошую оплеуху, что б взболталось. Зимний стоял, прислонившись горячим лбом к холодному кафелю в душевой, и смотрел, как в слив убегают ручейки грязи, тактического грима, крови, и здравого смысла. Его даже не беспокоила температура воды. Холод — хорошо. Он очнулся в тот момент, когда по спине проехалось что-то мягкое, и странно пахнущее. Наносекунда потребовалась на резкий разворот и перехват. Его железная рука сжимала жилистую смуглую, перевитую венами руку его непосредственного командира. В руке Рамлоу была желтая поролоновая мочалка. На мочалке были остатки пены, убегающей в сток. В душевой стоял стойкий запах синтетического «Морского Бриза». Так, как его понимают производители недорогой косметической продукции. Производители помывочных принадлежностей, продающихся в аптеках. — Отставить, солдат. Рамлоу перехватил его руку, отцепил, начинающую слабеть, железную хватку, и поднял перед лицом мочалку. — Мыться будем, или выёбываться? Футболка с капюшоном с надписью «NAVY ST.», в которой Рамлоу приперся в душевую намокла спереди, так же, как и волосы, длинноватые для стрижки военного образца. Но его это не смущало. А шорты-треники были вообще из плащевки. Наверное, Зимний слишком долго пялился на мочалку, такую яркую и неуместную в этом помещении, напоминающем пыточную камеру для цветовой депривации. Рамлоу, отщелкнул крышку от тюбика с гелем, который держал все это время в другой руке, как кей-бар, и выдавил прозрачную тягучую голубую жидкость на желтую мочалку. Зимний, как завороженный смотрел, как под слоем прозрачного голубого геля желтая мочалка становится … зеленой… Щелкнул колпачок, выводя из транса. — Лицом к стене, солдат. Ноги на ширине плеч, руки в гору. Рамлоу хрипло усмехнулся и вскинул бровь. — Давай уже, не выеживайся. На тебя смотреть страшно. Голос у Рамлоу был хриплый, но сказано было без злобы. Зимний не почувствовал потенциальной угрозы от командира. Значит, он не облажался. Зимний выполнил приказ. Повернулся лицом к кафельной стене, положил руки на стенку аккурат по бокам от трубы с душевым краном. Ноги раздвинул на ширину плеч. Дайте капу. — Да не дергайся ты, вот же дурилка картонная. По спине мягко проехалась мочалка, смывая остатки крови. Своей? Чужой? Спину щипало. Немного. — Ничего, подлатают, будешь, как новенький… Мочалка пахла хорошо. И была приятной. Она проехалась по лопаткам, захватывая плечи. Затем по рукам. Предплечья, кисти, плотно лежащие на стене. Спустилась на ребра, поясницу. В голове внезапно вспыхнул яркий образ. Блестящий, полированный бок, хромированный бампер, решетка радиатора… И с какой любовью руки проходятся по этой бесценной красоте. По мышцам поясницы, по крепкой заднице. По бедрам, которые кажутся просто каменными от напряжения, по длинным икроножным. Рука с короткими ногтями и длинными пальцами, мыльной тряпкой проводит по логотипу Chrysler… Загорелая жилистая рука с желтой мочалкой проезжается по красной, облупившейся по краям, звезде, на хромированном плече. Чей это был Крайслер? Два хлопка по здоровому плечу вырывают из прострации. — Лицом развернись, Белоснежка. Зимний убирает руки со стены, и разворачивается к Рамлоу, который продолжает оглаживать его мочалкой. Кубики пресса, слегка подрагивающий член, колени, внутренняя часть бедра. Неторопливо, аккуратно. Чтобы не поцарапать драгоценную машину. Чем больше пены, тем лучше отходит грязь, и тем легче скользит мочалка. — Давай, полшага назад. На грудь ложится ладонь, и слегка давит, отправляя Зимнего под прохладные, как весенний дождик, струи душа. Пена, уже белая, без инородных вкраплений, ползет по телу, и скрывается в сливе, как и все остальное. — Давай, вылезай уже. Рамлоу, весь мокрый, подает полотенце. Зимний, неторопливо вытирает лицо, голову, потом вешает его на шею. Командир смиркает и отворачивается. В раздевалке, проходя мимо Рамлоу, который сидит на скамейке между шкафчиками, плотно бинтуя ладонь и запястье, Зимний видит, как тот провожает его взглядом. А потом опускает глаза и качает головой с ухмылкой. С волос, которые слишком длинные для стрижки военного образца, падает тяжелая капля воды прямо на шорты-треники. Но Рамлоу все равно. — Поджарят они тебя, малец… как пить дать… Мда… — Слышится невеселый голос. Полотенце по-прежнему висит на шее Зимнего. От него пахнет «Морским Бризом». Надеть он успевает только треники на шнурке. Дайте капу. И теперь из прострации Баки вырывает запах печенья с корицей и яблока. А желтая резиновая утка в шлеме наконец нашла безопасные озерца, свободные от пенных айсбергов и воды, и теперь спокойно дрейфовала между коленями, в сторону груди. Баки поднял ладонь к лицу. Ту, вторую. Пальцы стали, как чернослив. И, разумеется, в дверь поскреблись. Не дожидаясь ответа, дверь открылась, и сначала влетела стопка пушистых полотенец, а потом просунулось смущенное лицо Стива. Полотенца опустились на стиралку. Задница Стива в серых трениках, которые тут же намокли — на бортик ванны. — Не закоротит? — Стив кивнул на железную руку Баки, покоящуюся на бортике в опасной близости от Стивова бедра. — Я тебя из реки вытащил… Не закоротит. — Баки откинул голову на полотенце, заботливо подложенное под шею Стивом. Сидят молча. Стиву неловко. Баки неловкости не чувствует. Да и за что? — Пахнет вкусно… — Стив кивает на бутылочку с пеной для ванны. — Это «Рождественская Песнь»… Там так написано… — Еще больше смущаясь мямлит Капитан Америка. Баки молча разглядывает пятна румянца на Стивовых щеках из-под ресниц. Почему-то хочется набрать полную горсть снега. Половину в рот, чтобы пожевать, а остатками растереть лицо. — Я чего пришел… Баки. — Да? — Из воды показалась острая коленка с крепкими мышцами бедра. — Ты… Если что… Можешь всегда пользоваться и моей ванной, и моими помывочными принадлежностями, — Стив старался не отрывать взгляда от лица Баки. — Мыльно-рыльными… — Что? — Мыльно-рыльными принадлежностями. — Из воды показалась вторая коленка. Рука Стива опускается в воду, нарушая арктическое спокойствие рождественских айсбергов пены. И скользит к коленке. Желтая уточка в шлеме, раскачиваясь на волнах, начинает таранить своим резиновым клювом бортик ванной. — Только, кажется, у меня нет мочалки… Нахуй мочалку. Поехали.