концепция.

Твои руки лежат поперек моей талии, слегка придавливая. Будто ты обозначаешь меня как свою собственность. Будто ни у кого нет права допустить мысль о том, что я чей-то ещё, но не твой. Тепло. Вот, что я чувствую сейчас. Оно разливается по моему животу, ребрам, спине, образуя кольцо. Такое плотное и прочное, что самый крепкий металл не сравниться с ним. Это тепло пробирает до кончиков пальцев, впитывается под кожу и навсегда заседает там. И я осознаю, что это тепло настолько сильное, что согреет меня даже в самый крепкий мороз, когда кости стынут, а все конечности замерзают так, что ты уже сомневаешься, есть ли они вообще. Но такое тепло согрело бы меня даже в подобную холодину. Твоё тепло. Только сейчас осознаю, что оно идёт от твоих рук, что так по-собственически обвивают меня вокруг талии, и от твоей груди, к которой я прислоняюсь. Да, это именно твоё тепло. Возможно, когда-то оно станет и моим. А, возможно, уже стало. Я чувствую дыхание на своей шее. Оно незаметно, но всё же оставляет следы, будто клеймит меня. Клеймит твоим клеймом. Касается кожи и, готов поспорить, оставит след. Он невидим для других, но только не для нас с тобой. Для нас. Как давно ты и я стали мы? Я не помню. Такое ощущение, будто так было всегда. Будто так должно было быть всегда. Будто по-другому быть и не может. Ты убираешь одну руку, чтобы взять чашку давно остывшего чая. Холод сразу же бьёт меня своей когтистой лапой, и от этого перебивает дух. Но я молчу, крепко сцепив зубы. Сейчас пройдёт. И оно действительно проходит. Видимо, холод сжалился надо мной. Как и все вокруг. Прежде чем прикоснуться губами к краю чашки и отпить, ты предлагаешь мне. Я соглашаюсь. Хоть чай и прохладный, он всё равно приятно разливается по телу, а вкус надолго задерживается во рту, взрываясь искрами бергамота и отдавая нотками апельсина. Да, я знаю этот вкус. Это твой любимый чай. А если твой, значит и мой. Ты возвращаешь чашку обратно на подоконник, между стеклом и моей тощей ногой. Ты говоришь, что это плохо, что я потерял так много веса, но смотри, в этом есть и свои плюсы: ты можешь полностью обхватить меня одной рукой, можешь с лёгкостью поднять на руки и, что самое главное, на подоконнике, где мы сейчас с тобой сидим, всё ещё остается место для чашки остывшего чая. Видишь, как много плюсов? Но ты не видишь. И я знаю почему. Хоть ты и не говоришь вслух, но я знаю. Я читаю это в твоём взгляде, когда ты на руках несёшь меня к кровати и мы проходим мимо стоящего у стены зеркала во весь рост. Я вижу этот взгляд и всё понимаю. Хоть ты никогда и не жалел меня, за что я тебе безумно благодарен, в твоём взгляде скользит жалость. И мне становится противно. Противно от того, каким я стал: тощим, буквально прозрачным, с осунувшимся лицом и тусклым взглядом больших карих глаз, которые кажутся ещё больше на худом, изможденном болезнью, лице. Рак сжирает меня изнутри. Я это знаю так же ясно, как-то, что после дня наступит ночь, а после ночи — день. Эта истина ясна всем, как и то, что я, в скором времени, умру. Но я не хочу думать об этом. Сейчас мои мысли заняты этим — нашей концепцией: ты сидишь на подоконнике с вытянутыми ногами, которые немного разведены, чтобы я мог лечь и прислониться спиной к твоей груди, а твои руки обнимают меня, захватывают в стальные оковы. И я совсем не против. Не знаю как тебя, а меня эта концепция полностью устраивает. Твоё размеренное дыхание горячими волнами переходит на моё костлявое плечо, а губы и вовсе касаются его — совсем легко. Поцелуй практически невесомый, но кожа после него явно пылает. И это прекрасно. Я отклоняю голову, давая больше доступа, показывая, что совсем не против твоих ласк. Твои губы скользят по оголенному плечу, а ловкие длинные пальцы пробираются под футболку. Я закатываю глаза в немом удовольствии и приоткрываю рот. Дыхание учащено. — Т-тэ, — шепчу я, уже не в силах сдерживаться. Ты лишь прислоняешь палец к моим губам, который я тут же обхватываю и слегка прикусываю. Я разворачиваю голову и касаюсь твоих губ своими. Ты отвечаешь сразу же. Тянешь то нижнюю, то верхнюю губу, сминаешь их, играешься. В конце концов проникаешь внутрь и властно исследуешь мой рот. Мне нравится. Нравится до коликов в животе и до боли заломленных пальцев, нравится до безумия. Твоя рука всё ещё под моей футболкой. Ты мягко водишь по ребрам, перебирая их, будто пересчитывая. Будто удостоверяешься, что все они на месте. Второй рукой ты обнимаешь моё лицо, большим пальцем поглаживая скулу. Я тоже подымаю левую руку и касаюсь уже твоего лица, а правой накрываю твою под футболкой. Лишь кончиками пальцев касаюсь твоей бархатистой кожи, ощущая весь её жар. И не понятно: то ли она такая всегда, то ли в комнате вдруг резко поднялась температура. Ты уже не целуешь мои губы, а переходишь на щеки, подбородок. Я молча наслаждаюсь этими минутами, будто зная, что они последние, таких больше не будет. В итоге ты перестаешь меня целовать и мы продолжаем лежать на подоконнике, смотря в окно. На улице наступила осень. Деревья уже окрасились в непривычный для них оранжевый цвет. Листья то желтые, то красные. Где-то даже остались зелёные, будто кто-то в попыхах мазнул большой кистью, оставляя на них неровный рыжий мазок, а в пробелах виднеются остатки лета. Моего последнего лета. — Сколько мне дали? — спрашиваю тихим, еле слышным шепотом. — Месяц, — слетает с твоих губ. И мне почему-то кажется, что далось тебе это не так легко, как кажатся на первый взгляд. Твоя грудь вздымается и я слышу неровный вздох. Ты переживаешь. — Всё будет нормально, — так же тихо, будто одними губами, говорю я. — Они сказали это три недели назад, — резко выдыхаешь ты, и внутри у меня всё сжимается. Но лишь на секунду. Потом сразу же отпускает. Будто это ничего не значит. Будто это не смерть дышит мне в затылок. Будто это не я умру. — И какова концепция? — Её нет. Слова звучат резко и больно бьют в сердце. Как же нет, если есть? Вот же она, наша концепция: уютные обьятия, переплетенные руки и наблюдение за происходящим через окно. — Она есть, — упрямо отвечаю я, а ты больше и не споришь, потому что знаешь, что я прав. Концепция существует. Она ведёт к стратегии действий. И от того какую концепцию мы выберем, будет зависить то, какие действия за ней последуют. Ты подносишь мои руки к своим губам и невесомо касаешься пальцев — действие номер один. Опускаешься к запястью и тоже касаешься губами — действие два. Возвращаешься к моему плечу и шее — действие три. Накрываешь мои губы своими — действие четыре. Таков конец нашей сегодняшней концепции. Она заканчивается тем, что ты спускаешься с подоконника и в который раз берешь меня на руки, перенося на кровать. Мы вновь проходим мимо зеркала и я снова вижу этот взгляд. Я закрываю глаза, чтобы не видеть как ты смотришь на меня, но картинка не ускользает. Она цепляется своими когтями, впиваясь в мой и без того поврежденный мозг, и видение не исчезает. Оно остается привидением в моей памяти и навряд ли когда-то покинет её. Я чувствую легкий холод после прикосновения с простыней и подушкой — они ведь не такие теплые как твои прикосновения. Ты накрываешь меня одеялом и целуешь в лоб со словами: — До завтра, Гуки. Люблю тебя, — ещё с минуту смотришь в мои глаза, как и я в твои, и всё-таки выходишь. Я не успеваю прошептать в ответ «И я тебя, Тэ», поэтому слова застывают на моих губах. Я не уверен, что ты хотел бы их услышать, ведь тогда ты бы не смог уйти и это нарушило бы стратегию действий, к которым ведет твоя концепция. А что насчёт моей?.. Она проста как дважды два. На следующее утро ты как обычно придешь ко мне. Это уже привычно и для тебя, и для меня. Для нас. Ты как обычно поздороваешься, тихо, чтоб не разбудить обойдешь кровать и обнаружишь, что она заправлена и пуста. Вот моя концепция — меня нет. Ты находишься в расстеряности и не знаешь, что делать — действие один. Ты выбегаешь из палаты, уже не заботясь о том громко ты это делаешь или тихо — действие два. Паника всё больше и больше разливается по твоему телу, заменяя кровь в венах, когда медсестра прячет глаза и мнёт руки в ответ на поставленный тобою вопрос: «Где он?» — действие три. Коридоры проносятся с бешенной скоростью, когда ты бежишь к кабинету главного врача, надеясь там услышать ответ на свой вопрос, удовлетворяющий тебя ответ — действие четыре. Пустота и серость, что клубами дыма окутывают тебя, когда в ответ ты слышишь лишь: «Тэхён, мне очень жаль но.» — действие пять. Тихие всхлипы и слёзы, когда ты произносишь последние слова, прощаясь со мной — действие шесть. Гроб, что опускается вглубь земли вместе с моим телом, забирая твою душу с собой — действие семь. Попытки твоей матери привести тебя в чувства после затянувшейся, по её мнению, депрессии — действие восемь. Посещения врача-психиатра, в надежде, что он хоть как-то тебе поможет — действие девять. Твоё тело, которое находят в палате, в больнице, куда ты был госпитализирован по совету того же врача. Ты вскрыл вены — действие десять. Конечное действие. Именно так выбранная нами концепция и определяет последующие действия. И тут назревает вполне логичный вопрос: «Выбрал бы ты другую концепцию, зная, к чему всё это приведёт, Тэ?» «Нет».