Дом, в котором...

      Как только дверь за Юнги захлопнулась, Чонгук первым делом завалился спать. Ведь спится лучше, когда ты знаешь, что кто-то пашет, как, например, Чимин в школе. Чонгук сладко спал, укутавшись в одеяло, как в кокон добрых часа три. Мог бы и дольше, но в какао пришло сообщение от Чимина. — Эй — Просыпайся — Аллоооооо — Проснись и пой, соня

— Что?

— Тебя больше недели нет в школе, отмазываю тебя, как могу, так что теперь ты болеешь, но, кажется, учительница не совсем поверила )';

— Она собирается в гости или чего?

— Честно, не знаю — Но — Лучше тебе все же начать ходить, в следующем году экзамены, чувак

— Я подумаю, не отвлекайся, ты в школе

Сладко потянувшись, Чонгук поднялся и сразу же ощутил чувство голода, да такое, что его комнату пронзило урчание живота. Ободрительно похлопал его и поплелся на кухню. В холодильнике были остатки пулькоги*, а в шкафчике на полке недельные запасы рамена, потому что никто из парней не готовит, пользуются доставкой еды на дом и полуфабрикатами. — Не переживай, малыш, сейчас мы тебя покормим,— поглаживая ноющий живот, промурлыкал парень разогревая еду. Если бы это услышал Юнги, катался бы по полу и вспоминал бы долго при виде младшего брата. Заварив лапшу, парень уселся на высокий барный стул, уминая поздний завтрак, если это можно было так назвать, за обе щеки, листая ленту в телефоне. Если честно, Чонгук соскучился по нормальной домашней еде сделанной с любовью и лаской, как когда-то готовила им с Юнги мама. Особенно её фирменный пибимпап*. После напряженного школьного дня самое то. Кроме неё никто не умел так готовить и одаривать любовью чуть ли не весь мир. Воспоминание о семье приносили невероятную тоску, боль давно прошла, но вот тоска все ещё осталась, и, кажется, не покинет никогда. С горькими воспоминаниями о семье, которой уже нет, Чонгук поставил посуду в мойку и направился в комнату Юнги. Старший не разрешал заходить в его комнату, даже когда тот дома и находится в ней, слишком не любил вторжение в личное пространство и выходить из своей зоны комфорта. Хочешь что-то спросить – постучись для начала, или напиши в ватсап, или какао. Хочешь поговорить или о чем-то рассказать – /даже и думать не смей, пока я сам этого не захочу/ тот же ватсап или какао, записка на холодильнике, на крайний случай можно подсунуть под дверь, если нужно срочно. Чонгук понимал, почему Юнги к нему так относится, то есть, вообще никак. В комнате старшего было очень темно. Почти черные обои без какого либо рисунка, светлый ламинат с большим чёрным ворсистым ковром, занимающий практически всю площадь небольшой комнаты-студии. Невероятно плотные шторы, естественно сдвинуты, кровать с удобнейшим матрасом в левом углу, над которой массивная полка с различными фигурками, наградами, музыкальными альбомами, парочка читаемым им книг, пока остальные пылятся в коробке под кроватью. На миг Гуку стало страшно за Юнги. Полка выглядела не совсем надёжно и если она свалится ночью ненароком – ему пизда. Прямо у зашторенного окна большой полированный чёрный стол, кажется, в нем можно разглядеть свое отражение. Он совсем пустой, на нем только серый лэптоп и одна рамка с единственной фотографией – они ещё дети, Юнги во втором классе средней школы, Чонгук в первом классе начальной школы. На фото они с родителями, такие счастливые, у Юнги ещё тогда такая смешная челка была из-за строгих правил школы, а Гук с поцарапанным носом, потому что за пару дней до фото сделал ласточку через руль велосипеда, наехав на камень. И вот они стали старше, Гуку тринадцать, он в первом классе средней школы, Юнги же семнадцать, он подрабатывает вечером в пекарне, не потому что у их семьи сложные времена, а просто потому что хочется. Вечером семья получает звонок от классной Чонгука, мол тот сегодня налетел на одноклассника, избил его и сейчас они находятся в полицейском участке. Родители тогда очень испугались, бросили работу в компании и поехали забирать непутевого младшего, забрав по дороге Юнги с внеклассных занятий и... Гуку не хочется снова вспоминать этот кошмар, который он переживал на протяжении трёх с половиной лет, живя с Юнги у тёти в Чинчон*, который закрылся от всех и вся, забив на младшего огромный болт, словно его не существует и они не спят на соседних кроватях. Они ходят там в школу для мальчиков и делают вид, что не знают друг друга. Ходят на учёбу и обратно раздельно, Юнги всегда впереди, чувствуя каждый раз, как прожигают его затылок. И возвращаясь к мысли, почему же Юнги никак не относится к брату, хоть и не родному, нет, не поэтому, а из-за того, что винил младшего за то, что произошло. Юнги тогда тоже очень сильно пострадал, три недели провалялся на больничной койке под капельницами, ел столовскую еду с ложечки медсестры, приходя в себя. Чонгук, если честно, и сам себя винил, но он не был виноват в том из-за чего попал в полицейский участок, но винить кого-то другого было глупо. Прожив в Чинчон до девятнадцати, Юнги хорошо сдаёт экзамены, так как был все это время сконцентрирован на учёбе, поступает в сеульский и возвращается обратно в родной город, где, кажется, становится немного счастливее. Здесь нет надоедливых гор и Собэксана* с Пхопчусом*, картофельных и рисовых полей, а ещё Чонгука. Но лучше ему не становится. Одиночество сжирает изнутри, антидепрессанты заглушают, но так дальше продолжаться не может. Гук — единственный, кто у него остался из самых родных и ему нужно будущее, а устроить его в глухом городе с картофельными и рисовыми полями среди гор, невозможно. Во время учёбы в сеульском на музыкальном с уклоном на фортепиано, Юнги получает сбережения на родительском счёте в банке и бизнес – звукозаписывающее агентство, которое упало в рейтингах, хоть не было ещё популярным. Новым директором стал, тогда ещё, помощник отца, пока Юнги не вернул его семье, как было указано в завещании после совершеннолетия. Решив возобновить родительский бизнес, Юнги с умом вкладывает деньги и в учёбу и в компанию как стартап, забирает семнадцатилетнего Гука в Сеул, покупает квартиру и пытается начать все с нового листа, вот только младшего он все ещё держит на расстоянии, не желая подпускать. Но Гук счастлив тому, что Юнги все таки не забыл о нем, заботится, хоть и довольно своеобразно, даже принимает его друзей, хоть и с трудом. Но относиться к нему по другому не может, не хочет тоже казаться слабым и, будто, без него он ничего не добьется, но на самом деле так и есть. Гук переводит взгляд с фотографии влево, на уголок со звукопоглощающими пластинами на стенах, синтезатором, микшерным пультом внушительных размером, ещё одним рабочим ноутбуком только чисто для музыки и угловым диванчиком. Здесь очень уютно, тихо, на удивление чисто, ни одной пылинки. Их комнаты очень отличались. Комната Гука намного больше, имеет двухспальную кровать, стеклянные полки по бокам с хламом, длинный угловой рабочий стол с лэптопом и большие окна с жалюзи, почти что панорамные. Для начала хватит и этого. Присев на мягкий компьютерный стул у рабочего стола, Гук запрокинул голову на несколько журавликов, свисающих с потолка. Это была семейная традиция придуманная мамой – чтобы твоё желание сбылось, стоит записать его на листок бумаги, свернуть в форме журавлика и подвесить к потолку. Юнги помнит её, хочется плакать. Чонгук засыпает ненадолго в такой позе, видя скорее не сны, а воспоминания из детства, те, что не забылись.