Bittersweet Tragedy

В начале Наранча не понимал, что происходит. Он не считал себя шибко умным, но хотя бы приблизительно ориентировался в течении своей жизни. Иногда вещи опережали ход событий и это сбивало его с толку, но он по крайней мере приблизительно имел представление кто он, а о смысле жизни не задумывался, так как считал, что такие вопросы не по силам философам и ученым, а куда уж ему за ними. Быть в окружении своих друзей, ощущать капли крови и пепел на губах, вдыхать запах пороха, чувствовать кисло-сладкий вкус победы или едкую горечь — вот и все, что ему хотелось от жизни, и он получал это сполна, и он наслаждался этим, упивался смертельной опасностью и адреналином в крови. Но также в нем жила и другая сторона. Эта сторона желала покоя. Она тянулась к дружеским посиделкам в скромном, но изысканном итальянском ресторанчике, к познанию чего-то нового, пусть и с трудом, к шутливым ссорам товарищей. Он просто хотел быть рядом с единственными, хоть и не кровно, но родными людьми. Один вытащил его из нищеты и бедности и дал все, что он сейчас имеет, беспечно и бескорыстно приняв его в свои объятья (хоть и на некоторых условиях), а другой научил ему всему, чего он лишился, и продолжает учить и терпеть глупость или непослушание, пусть иногда и с пинком под зад. Он не задавал вопросы «Зачем я родился и живу?», потому что он нашел свой смысл жизни в защите любимых ему людей. И вдруг все это померкло. Не успев начаться, все угасло, как пламя на ветру. Последнее, что он помнит — боль, которая обволакивала его куполом, и сожаление о том, что он не осмелился, не успел сказать одному очень важному человеку очень важные слова, а тот так и не понял всех восхищенных взглядов и искренних извинений и обещаний стать лучше. Это была единственная вещь, о чем он жалел за свою короткую, но насыщенную жизнь. Но не стало и этого. Наранча проснулся от ощущения чего-то прохладного и влажного на руке. Нехотя разлепив глаза, он осознал, что это его пес лижет руку, призывая проснуться и наконец-то обратить на него внимание. — Наранча, спускайся уже, сколько можно спать, завтрак готов! — слышится крик с первого этажа, и Гирга сонно морщится, но преодолевает такую сладостную негу и встает. Черный лабрадор по имени Бруно, скрещенный с хаски и имеющий из-за этого небесно-голубые глаза, следует вслед за своим юным хозяином. Наранче вспоминается тот неописуемый день, когда ему подарили этого щенка. Мальчику тогда было 13 лет, и родители, которые раньше говорили, что собака в доме появится только через их труп, сами преподнесли такой подарок сыну. — Ну и как ты назовешь его? — спрашивает отец, закуривая сигарету и с трудом скрывая улыбку. — Бруно! — без колебаний отвечает Наранча, прижимая к сердцу новоиспеченного друга. — Бруно? Что за странное имя. Может лучше Рекс или Дик? Подумай лучше, — с сомнением смотрит мать сначала на сына, потом на мужа, а в конце-концов на щенка. — Нет, я точно решил, что его будет звать Бруно! Мне постоянно снится сон, где я нахожусь в окружении парня по имени Бруно и он очень важен для меня, хотя я все никак не могу вспомнить, почему. — Хорошо, солнышко, пусть будет Бруно, — женщина не уделяет особого внимания на рассказы сына о странных снах и решает не препираться. Наранча с удовольствием поглощает панкейки, обильно запивая их своим любимым апельсиновым соком, но мысли его находятся далеко отсюда. Он раз за разом прокручивает сон, увиденный уже далеко не впервые. В том сне он снова был бок о бок с пятью юношами, рядом с которыми было так тепло и уютно. Это ощущение можно было сравнить с радостью от выпадения первого, настоящего, скрипучего снега. Белые простыни укрывали всю землю, все дома, деревья, людей. В эти снежные сугробы хотелось упасть, зарывшись головой, как в пуховую постель, и с визгом валить за собой своих друзей под их возмущенные крики и звонкий хохот. Наранча очень смутно помнил события, происходящие во сне. Под черепную коробку ему въелось одно воспоминание — они опять влипли в очередное дерьмо. Саму хронологию словно покрывала молочная дымка, но зато в душе четко отпечатался весь спектр эмоций: азарт погони, опасность, окружающую со всех сторон, веру в своих друзей, бешеное биение сердца и безграничную нежность. Та самая нежность разливалась по всему телу, заставляя коленки предательски дрожать, а глаза — опускаться вниз. Эта нежность была безграничной, словно океан, но в нем не еще не побывал тот самый первооткрыватель, которого тот жаждал. От переживания этих чувств вновь и вновь сердце Наранчи щемит от тоски, и его не покидает ощущение, что он упускает что-то очень важное. Все лица его друзей смазаны, словно их фотографировали в движении, и лишь лик одного из парней выделяется своей четкостью. Он не очень высок, но и не низок, его платиновые волосы спадают на лицо, скрывая правую его часть, и один видимый глаз пристально прожигает в Наранче дыру. Особенно запоминающейся деталью являлся костюм незнакомца — он был мало того, что цвета фуксии, так еще было ощущение, что его погрызла моль или даже собака, а может просто производитель такой экстравагантной одежды именовал себя как «Sito Corporation». И несмотря на то, что внешний вид парня был необычным, мягко говоря, от него словно исходила аура рассудительности, твердости, уверенности и харизмы. Гирга пытается следовать совету матери и «не исчезать в мире грез», но этот загадочный юноша обладает таким магнетизмом, что не так-то и просто избавиться от него. Неожиданно парень подходит к Наранче и протягивает ему руку. «"Пойдём, Наранча, я уже заждался тебя. Где ты пропадал, глупыш?», — слышит Наранча, но губы говорящего почему-то сомкнуты и их уголки приподняты в легкой, неуловимой, как солнечный зайчик, улыбке. Требовательное «Гав!» выводит его из прострации и заставляет недоуменно оглянуться вокруг. Эти видения бывают настолько реальными, что оттуда не хочется возвращаться в реальный мир. Поначалу Наранча волновался, что с его головой не все в порядке, но вскоре отбросил эти мысли прочь. Даже если и так, то что? Никому не мешают эти сновидения наяву, он никого не хочет убить или ранить, так что и психом считать его нельзя. Ласково чмокнув своего пса, на что тот ответил умилительным поскуливанием и активными взмахами хвоста, Наранча взял свой рюкзак и, небрежно набросив его на одно плечо, с неохотой побрел в школу. Улицы вокруг были усыпаны такими же сонными учениками с кислыми минами, и нечему тут было удивляться — весна цветет и пахнет, а ее запах дурманит и сводит с ума подростков-непосед, но негодные родители и учителя заставляют юные организмы просиживать молодость за унылыми книгами. Гирга искренне любил учиться, но система обучения его не устраивала, поэтому особо оценками он не блистал. Выкладываясь на полную, он мог бы стать хорошистом, но отсутствие мотивации (кроме банального «тебе нужно поступить в приличный ВУЗ») делало свое дело и подтачивало энтузиазм парня. Он шел в школу в одиночестве. В школе у него были приятели, с которыми можно было потрепаться на перерыве или вместе пообедать, но настоящим другом для него являлся лишь Бруно. Придя в столь нелюбимое здание с вполне угнетающей атмосферой хаоса и какого-то улья, прекращавшего свое безумное гудение лишь на уроках, и то не всегда, Наранча последовал на свое место, попутно отсалютовав паре одноклассникам вместо словесного приветствия. — Ты в порядке? Выглядишь мрачнее, чем обычно, — спросила девушка по имени Триш, находившаяся на планке отношений между «просто одноклассница» и «приятельница». — Просто понедельник и математика первым уроком убивает все остатки хорошего настроения, так что все в порядке, — беззаботным тоном проговорил парень, желая отвязаться от одноклассницы. Иногда она могла быть приятным собеседником, но сейчас ему хотелось просто закрыть глаза и вернуться в мир грез, из которого его так усердно выдергивает реальность, пропуская мимо ушей бубнеж старого Джонкинса. Как человек этот мужчина был очень даже приятным и добродушным, но преподавать откровенно не умел. Предмет он знал отлично, но правильно объяснить и подать материал так, чтобы ученики заинтересовались, не мог. Его объяснения являлись тихим бормотанием себе под нос, и никто не обращал на него внимания, занимаясь своими делами и разговаривая. Из-за мягкого характера Джонкинс даже не пытался поставить подростков на место, и впоследствии никто не воспринимал его предмет всерьез. Гирга не был в восторге от математики, но усердно занимался дома, так как хотел быть ничем не хуже других. В младших классах дети дразнили его и считали его недалеким, и это сильно впечаталось в детскую голову. Переведясь в другую школу, Наранча стал среднестатистическим учеником — особо не выделялся учебными достижениями, но и задних не пас. За минуту до начала урока в класс вошел директор, крупный, высокий и вполне басистый мужчина, а за ним последовал довольно молодой парень приятной наружности лет двадцати-двадцати пяти. Он был среднего роста, стройный и подтянутый, а выбеленные до практически белого цвета волосы аккуратно спадали на правую сторону. Черты его лица были строгими и правильными, а полные губы искривлялись в слегка небрежной улыбке. С появлением этих двоих коллектив сразу же прекратил разговоры и внимательно впился взглядом в незнакомца. При взгляде на незнакомца у Наранчи в голове появлялись какие-то смутные образы, но он никак не мог «поймать их за хвост». — Попрошу вашего внимания, — звучный голос директора раздался раскатом грома в полной тишине, — я хочу представить вам вашего нового преподавателя математики. Отныне он закреплен за вашим классом до конца выпуска. А сейчас он сам немного расскажет о себе. — Здравствуйте, — новый преподаватель обладал приятным, бархатным голосом, — мое имя Паннакотта Фуго. Мне двадцать два года, по национальности я неаполитанец. Надеюсь, мы с вами поладим. Не советую нам с вами ссорится, так как ничем хорошим ссоры никогда не оборачиваются, верно? — хоть слова были произнесены практически ласково, в них стояла довольно очевидная угроза. Несмотря на губы, растянутые в улыбке, карие глаза оставались холодными и пронзительными. В Наранче проявился острый интерес к этой персоне, а вся его фигура вызывала какое-то смутное чувство дежавю, так как в то же время инстинкты голосили об опасности, поэтому он решил отложить свою прогулку по закоулкам памяти и уделить внимание чужаку. Директор удовлетворенно кивнул и покинул кабинет, в то время как Фуго начал опрашивать учеников. — Я просмотрел план и выяснил, что вы проходите сейчас функции и их графики, поэтому я хочу опросить вас, чтобы узнать, насколько оценки соответствуют вашим знаниям. Что ж, начнем. Все были обескуражены таким заявлением. Предыдущий учитель никогда не устраивал опросов или самостоятельных работ, а на контрольных закрывал глаза даже на самое наглое списывание, посему у всех оценки были достаточно высоки, а уровень знаний практически на нуле, соответственно. — Хорошо… Триш Уна, верно? — названная девушка вздрогнула, как от удара хлыстом, — я смотрю, у тебя очень и очень неплохой средний балл. Скажи, пожалуйста, что ты мне можешь рассказать о функции? Не поднимаясь с места, Триш начала неуверенно говорить, глазами выискивая кого-то, кто мог хоть что-то подсказать. — Ну… Функции бывают разные… — Белые, синие, красные, — пронеслось в голове Наранчи, и тот фыркнул, что прозвучало достаточно громко в мертвой тишине. — Ты увидел что-то смешное? Представься, — Фуго мгновенно переключился на другую жертву, от чего Триш судорожно вздохнула и наградила Наранчу благодарственным взглядом. — Наранча Гирга, — поднялся с места и представился юноша, всем своим видом бросая вызов Паннакотте. На секунду в глазах преподавателя пронеслась неясная эмоция, но также быстро поблекла. Или ему так только показалось? — Наранча… Гирга? — голос Фуго звучал теперь не так уверенно, но никто этого не заметил, все еще пребывали в шоке от происходящего и боялись подставиться под удар. — - Хорошо, Наранча, может ты мне поведаешь о функции? — Без проблем. Функции бывают возрастающими, дифференцируемыми, квадратичными, линейными, логарифмическими, невозрастающими, непрерывными, неубывающими, нечетными, обратно пропорциональными, первообразными, периодическими, показательными, сложными, степенными, убывающими, четными и числовыми. Само определение функции звучит так: зависимость переменной Y от переменной Х называется функцией, если каждому значению Х соответствует единственное значение Y. Переменная Х называется независимой пе… — Хорошо, я понял. Можешь садиться, — пару секунд оба парня обменивались пронзительными взглядами, — а продолжит у нас… Такими темпами и прошел остаток урока. Хоть Наранчу больше и не спрашивали, тот безостановочно наблюдал за Паннакоттой, и в ответ периодически получал пристальные взгляды, словно новоиспеченный учитель хотел ему что-то сказать, но не мог этого сделать в ходе урока. В итоге множество учеников показали свою полную неосведомленность о предмете и получили гору домашнего задания, чем оказались крайне недовольны и что отразилось на их лицах, но возразить никто не осмелился. По окончанию урока за дверями класса началось бурное обсуждение нахального учителя, в основном в негативном ключе, хотя почти все девчонки были от него в восторге из-за грациозности движений, гордой осанки и красивой внешности. После звонка Наранча нарочито медленно собирал вещи, и Фуго надлежащим образом отреагировал на это, словно между ними была какая-то безмолвная связь. — Наранча, задержись на пару минут, пожалуйста, — притворно-небрежно бросил Фуго, утыкаясь носом в какие-то бумаги. — Конечно, — простодушно ответил Гирга. После того, как все ученики покинули классную комнату, Фуго пригласил Наранчу в небольшую каптерку со столом, двумя стульями, небольшой тумбочкой и единственным полузасохшим папоротником, оставшимся от Джонкинса. В каптерке было достаточно тесно и темно из-за полного отсутствия окон, и замкнутое пространство давило на Наранчу. — Будешь чай? — неожиданно любезно предложил Фуго, что удивило юношу еще сильнее и отвлекло от навязчивого ощущения, будто он находится в банке. — - Нет, спасибо, — опасливо покосился Гирга на чайник, который всем своим видом кричал, что ему уже давно пора на пенсию, — я не любитель чая. Больше сок предпочитаю. — Вот и чудно, я все равно не знаю, существует ли он здесь в природе, — впервые за все это время улыбались не только губы Панакотты, но и его глаза. — Так зачем Вы тогда спрашивали? — от нелепости ситуации прыснул со смеху. — Мне было интересно услышать твой ответ. Какой же сок ты предпочитаешь, если не секрет? — Какие-то странные у Вас вопросы… Допустим, апельсиновый. И тут последние сомнения покинули Фуго. Посерьезнев, он окинул взглядом Наранчу с ног до головы и осторожно спросил, тщательно подбирая слова: — Это может показаться странным, но не подумай ни о чем плохом… Мы раньше нигде не встречались? — с трудом скрывая волнение, он слегка нахмурил брови. — У меня тоже было такое ощущение весь урок, хех… — Наранча, видя плохо скрываемое волнение, тоже заметно нервничал. — Может быть, я вспомню, если рассмотрю Вас поближе, если вы не против… И тут Наранчу осенило. В одно мгновение в его голове пронеслось тысяча видений, одно за одним: смерть матери, равнодушие отца, заболевание глазной инфекцией, предательство всех друзей, нищета, их знакомство, Буччеллати, Пассионе, его товарищи, появление Джорно, защита Триш, восстание против босса, многочисленные битвы и собственная смерть. Но ярче всех он видел Фуго, и именно он помог вспомнить все. Все те влюбленные взгляды, которыми он так усердно одаривал его, но которые были проигнорированы или просто не замечены, все те чувства, которые переполняли каждую клетку организма, все дурацкие ссоры и более дурацкие примирения, даже каждое чертово занятие арифметикой. Гирга потерял дар речи, но в его глазах теперь было понимание, и это вызвало в Фуго вздох облегчения. — - Почему… ты. здесь? — каждое слово давалось с трудом, и Наранче казалось, что он сходит с ума. Уйма вопросов метались в его голове, как загнанные животные, но ответов не было. — Ты же… Ты же не пошел с нами и остался жив, так почему же? Я не понимаю, черт возьми, такие вещи не для моих мозгов! Фуго смотрел на Наранчу взглядом, полным боли и раскаяния. — Я не хотел вас бросать! Прости меня, прости, прости, прости, как же я ужасно поступил! — слова сорвались на истерический шепот, но спустя минуту молчания он взял себя в руки и продолжил уже спокойнее. — После того, что случилось с вами… Ну, ты понимаешь… После твоей смерти Джорно стал боссом мафии, и я стал главой одной из группировок. На мне был ужасный груз вины, хотя и Джорно, и Миста, и Триш утверждали, что моей вины здесь нет. Меня постоянно мучили кошмары, в них ты являлся ко мне и спрашивал, почему я оставил вас. Мне было так стыдно и больно, я умолял тебя, точнее, свой больной мозг, чтобы меня оставили в покое, но этого так и не произошло, и с каждым днем это все усугублялось. Потом были галлюцинации. Они пытались помочь мне, спасти, но было поздно. Однажды пистолет очень удобно оказался на столике, и я… Фуго замолк, и Наранча стоял, переваривая всю полученную информацию. Ему казалось, что его мозг и нервная система не выдержат такого стресса и удалятся в закат, махая вслед белым платочком, а он сам будет валяться на полу с пеной у рта, но всего этого не произошло. Глубоко вздохнув, Наранча собрался с мыслями и хотел уже завалить Фуго вопросами, но понял, что это бесполезно. По его виду было видно, что он находится в полном смятении и не знал, радоваться ему или плакать, и вдруг тело само подсказало решение. Наранча одним шагом преодолел расстояние между ними и заключил Паннакоту в крепкие объятия, пряча лицо в складках рубашки и вдыхая столь родной, легкий запах кожи и клубники. На секунду тот обомлел, но с радостью принял его и осторожно погладил по лохматой голове, боясь сказать что-либо. — Ты снился мне каждую ночь… Я грезил тобою наяву… Я думал, что я схожу с ума, но смирился с этим. Я любил тебя, Фуго, и жалел только о том, что не успел сказать тебе это, — внезапно еле разборчиво забормотал Наранча, прислушиваясь к бешеному стуку сердца своего друга. — А сейчас? — Фуго замер, боясь выдохнуть и услышать ответ. — И сейчас люблю, — с легкостью произнес Гирга, в то же время краснея от пяток до кончиков ушей, однако вместо со смущением пришло и облегчение, словно он избавился от камня на сердце, который носил день и ночь. — Какой я был дурак… — одними губами прошелестел Панакотта и осторожно коснулся ими виска Наранчи, не осмеливаясь на большее. Этот миг казался ему мыльным пузырем, таким же хрупким, быстротечным, волшебным и нереальным одновременно. Наранча с трудом сдержал девичий писк от любви, умиления и очарования, что переполняли его сердце. Все еще не веря в происходящее, он поднял глаза, в которых стояли слезы счастья, и спросил: — Что мы будем делать дальше? — Жить. Жить так, чтобы больше ни о чем не жалеть. Любить и быть любимыми, наслаждаться каждым мгновением и просто быть счастливыми.